Но что-то пошло не так.
Оскар привык к тому, что если кто-то уходит из его жизни, то это навсегда. Он жил и живёт с девизом: «Я никого не держу, дверь открыта». А Том взял и сломал систему, он вернулся, что четыре года тому назад произвело сильное впечатление, которого Оскар не осознавал, пока тот снова не исчез.
Папа был предельно близок к истине, когда назвал Тома бездомным котёнком, пускай и с частицей «не». Том и являлся им, бездомным котёнком, которого Оскар от балды забрал себе, и по всем законам логики их пути должны были давным-давно разойтись.
Но прошло так много времени, года минули, а Том до сих пор рядом, доверчиво спит у него на плече.
Погружённый в свои мысли, Шулейман смотрел сверху в лицо Тома; спал он совершенно спокойно и тихо, лишь изогнутые ресницы изредка подрагивали.
Будто услышав, что рядом все мысли о нём, Том поднял голову, посмотрел на Оскара неясным взглядом, совсем не проснувшись, и улёгся обратно, и, не отдавая себе отчёта в своих действиях, обвил его руку обеими руками, тут же вновь затихая.
Шулейман улыбнулся уголками губ такому умилительному поведению и поцеловал его в макушку.
Отчего-то вспомнился тот единственный раз, когда стребовал с него секс. Вспомнилось, как Том смотрел на него, когда озвучил ему ультиматум: «Или со мной, или…». Он же тогда блефовал, не стал бы он поступать так жестоко, если бы Том отказался, и отдавать его другим на потеху, максимум, пригласил кого-нибудь, чтобы припугнуть его.
Но Том согласился. И удивительно то, как он вёл себя пред исполнением своего величайшего страха: не кричал, не плакал, не умолял - смиренно принял свою участь, сидел тихо и только попросил выпить, и послушно принял предложенные таблетки.
Оскар не собирался отказываться от своей затеи из-за его вполне обоснованного страдальческого вида, но и не хотел, чтобы Том под ним разрыдался, это было бы слишком, потому накормил его мощным стимулятором. Тому было хорошо. Ему – так себе, поскольку секс без оргазма едва ли можно считать хорошим, а продолжать с неадекватным, ничего не умеющим телом, которое вдобавок отключилось после своего удовольствия, отстойный вариант.
Вся эта идея с сексом с ним изначально была провальной, в чём убедился, намучавшись вместо положенного удовольствия.
Зачем вообще сделал это?
Оскар не лукавил, говоря, что не воспринимает Тома как сексуальный объект. Ему вообще не нравятся мужчины, ещё во время опытов юности понял, что может спать с обоими полами, но по вкусу ему женщины. В постели с теми парнями, с которыми спал, ему не хватало женского тела, именно так выражались его предпочтения, и это весьма красноречиво.
Но почему-то перемкнуло.
Ладно потом – из принципа стребовал секс, потому что «это пучеглазое недоразумение» не только не ответило ему согласием, но и ударило. Хотя и это не характерно для него, он крайне редко руководствовался в своих действиях принципами, предпочитая им следовать своим желаниям.
Вот желание и подсказало в ту ночь, когда пришёл домой в изрядном подпитии и смотрел на Тома: «Я не прочь развлечься. Возьму его».
Вот и взял на следующий вечер, когда уже и не хотел его на самом деле, так, чисто ради интереса и галочки.
Прав был Джерри, всё-таки это было принуждением, а оно на порядок лучше изнасилования, но всё же равносильно ему.
Жалел ли Оскар о содеянном, было ли ему стыдно? Нет. Того, что уже сделано, всё равно не исправить, глупо о нём сожалеть.
А ведь Том ни разу не упрекнул его, Оскара, в том, что было. Ни разу не вспомнил ему ни то, как зажал его в коридоре, ни ту единственную ночь и то, как «уговаривал» его.
И он не сдерживал себя, чтобы не разразиться проклятиями, когда речь заходила о том разе, это было видно…
Том во сне крепче вцепился в руку Оскара, и губы того снова тронула лёгкая улыбка.
«Он действительно похож на котёнка. Или кота. Кот, который хочет вольно гулять, но ему нужно место, куда возвращаться…».
«Нужно выпить», - твёрдо подумал Шулейман, заключив, что его слишком развезло и непонятно куда понесло.