Все утро после вчерашней ссоры мы со Второй Мадам Панофски были друг с другом преувеличенно вежливы. Я варил и чистил яйца для ее салата Niçoise[301], а она, с пониманием отнесясь к моему состоянию, сделала мне «кровавую мэри». Но молчание в кухне стояло гнетущее, пока она не включила радио, решив развлечься воскресной утренней программой Си-би-си. Писатель из Торонто жаловался, что ни один книгопродавец не выделяет его произведениям места в витрине, потому что автор не американец и не британец. «Ад, — сообщил он в заключение своей речи, — это каждое утро новый чистый лист бумаги в твоей машинке». Вторая Мадам Панофски прибавила громкость.
— Ушам своим не верю. У него берет интервью Мириам Гринберг!
— А это еще кто такая?
— Я ее противный голосок где угодно узнаю. Как только ей удалось так пробиться? Разве что передком поработала. В университете поговаривали, что она это умеет.
— Правда?
— Ты не мог бы открыть для меня ту банку анчоусов?
— Конечно, дорогая.
Бука лежал в постели весь мокрый и спуститься к завтраку был не в состоянии. Я отнес ему еду на подносе, а затем известил Вторую Мадам Панофски, что поеду в офис подписать кое-какие бумаги (помимо прочих неотложных дел), но потом непременно к ужину вернусь.
— Смотри, будь осторожен в дороге, — напутствовала она меня, подставляя щеку для поцелуя.
— Да, конечно, — отвечал я любезно. — А, кстати! Тебе ничего не надо из города привезти?
— Да вроде нет.
— Перед тем как ехать обратно, я на всякий случай позвоню.