— Нам надо бы провести кое-какой анализ.
— Не выйдет: перед приходом сюда я пописал.
— Нет, вы не поняли, это скорее тест. Он много времени не займет. Воспринимайте его как игру.
— Что за снисходительный тон!
— Барни, ну хватит уже.
— Это точно ненадолго?
— Точно.
— Ну хорошо, ладно. Давайте.
— Какой сегодня день недели?
— Я ж говорил, что это будет чушь какая-то. Черт! Черт! Черт! День, который перед вторником.
— Так какой же?
— Сперва вы.
Однако сбить его не удалось.
— Так. Сейчас… Суббота, воскресенье… Понедельник.
— А какое число?
— Слушайте, вы не на то дерево лаете. Я никогда не мог запомнить ни номер моей машины, ни номер карточки соцстраха, а когда выписываю чек, всегда прошу кого-нибудь подсказать дату.
— А какой сейчас месяц?
— Апрель. О! Попал. Какой я молодец!
— Время года?
— Ну, ребята, иду на золотую медаль. Апрель — стало быть, лето.
По щекам Соланж заструились слезы.
— Что с тобой? — удивился я.
— Ничего.
— Какой нынче год?
— По календарю моего народа или согласно христианскому летоизмельчению? В смысле исчислению.
— От Рождества Христова.
— Тысяча девятьсот девяносто шестой.
— А где мы?
— Детская игра. Мы в кабинете доктора Гершковича.
— На каком этаже?
— В нашей семье сыщиком был мой отец, а не я. Мы ехали в лифте. Соланж нажала кнопку, и готово дело. Что дальше?
— В каком мы городе?
— В Монреале.
— В какой провинции?
— Так, сейчас будет потеха. Мы живем в благословенной провинции, которая затиснулась между Альбертой [Онтарио. — Прим. Майкла Панофски.] и еще одной такой же на континенте Северная Америка, Земной шар, Вселенная, как я писал в четвертом классе на коричневой бумажной обложке такой тетрадки — как она называлась-то? — где записывают задания на дом.
— А в какой мы стране?
— В Канаде пока что. Это Соланж у нас сепаратриска. Извините, не выговорил. Она у нас «за». То есть чтобы Квебек был отдельно. Так что нам надо следить за собой — вдруг что-нибудь не то с языка сорвется!
— Повторяйте за мной следующие слова. Лим…
— Боже ты мой: она сепара-тистка! Утро для меня не лучшее время.
— Лимон, ключ, шарик.
— Лимон, ключ, шарик.
— А сейчас я хочу, чтобы вы начали с цифры сто и считали в сторону уменьшения, вычитая по семь.
— Слушайте, до сих пор я был очень терпелив, но это уже чересчур. Не буду я этого делать. Я могу. Но не буду, — сказал я, закуривая «монтекристо». — Ха! Скусил тот конец, что и требуется. За это мне дополнительные баллы дадут?
— Будьте так добры, прочтите, пожалуйста, слово «охват» по буквам задом наперед.
— Вы в детстве читали про Дика Трейси?
— Да.
— Помните, когда он сделался тайным агентом, он называл себя «кищыс». Это «сыщик» наоборот.
— Так как насчет слова «охват» наоборот?
— «Т», «в», «а» и так далее. О'кей?
— Припомните, пожалуйста, те три слова, которые я просил вас повторить чуть раньше?
— А можно я спрошу?
— Да.
— Вы бы не нервничали во время такого теста?
— Нервничал бы.
— Апельсин там был. Ну, одно из тех ваших слов. Я вам и другие два скажу, если вы мне назовете Семерых Гномов.
— Что у меня в руке?
— Да как ее, был-ля! Не шариковая ручка, а эта, хрен ее разбери — а вы знаете, куда макароны откидывают? В дуршлаг! Во как!
— Что у меня надето на руке?
— Да этот, по которому время смотрят. Будильник!
— Извините, — пискнула Соланж и убежала в приемную.
— А теперь возьмите, пожалуйста, эту газету в правую руку, сложите пополам и опустите на пол.
— Нет уж. Хватит. Вы мне вот что скажите. Как я с этим вашим детским тестом справился?
— Ваша мама была бы довольна.
— То есть вы не станете надевать на меня смирительную рубашку?
— Нет. Но я бы посоветовал вам показаться невропатологу. Следует кое-что уточнить.
— Насчет работы мозга?
— Надо действовать методом исключения. Возможно, вы страдаете не только переутомлением. И это может быть не просто безобидная забывчивость, нередкая в вашем возрасте.