обостренность интуиции дает ему возможность глубже других прочувствовать душу нашей эпохи и проникнуть в ее исторический смысл. Люди Пильняку пе удаются, живых типов у него нет. Действующие лица у него часто представляются мне какими-то персонифицированными идеями, фокусами отвлеченных категорий, носителями тех пли иных исторических и социальных па-чал. Лучшими и ценнейшими его произведениям!? я считаю «Голый год» и «Мать сыра земля».
В первом — конденсация ужасов в масштабе небывалом, весь напряженнейший бред страшного голодного года. Последнее об-нажение земли, души и человеческого быта; звериная цепкость жизни, когда смерть близко и всюду. И надо всем этим — эзотерически, осознается что этот год, эти годы не напрасная, жестокая случайность, а исторический узел — проба смертью крепости новых начал. Во второй — становление большевизма как исконной русской стихии. Дикие поволжские мужики, темная отъ средневековья, спав-шал и теперь встающая Русь в столкновении с инородным, непонятным коммунизмом. II эти обычные Пилышковскис зпохи-альные пересечения, ..то сближение большевизма с до-петровским, анти-иетровским началом разве не есть первое, еще смутное, предугадывание какого-то нового «славянофильсио-большевистского», что-ли сознания.
И — как противуположиость «растрепанному» Пильняку — Замятии. Такой выдержанный, замкнутый, безукоризненный формовщик. II какой разнообразный. Почти бытовик (в «Уездном»), сатирик и стилист («Как исцелен был инок Эразм»), он может рассказать и «Сказки», и дать язвительную и трогатель-чую повесть о крепкоголовых «Островитянах», и найдет народную сочность языка, фольклор нашего «Севера». Он покажет все — кроме себя. Р.зве только — свою всепонимающую усмеш-
БИБЛИОГРАФИЯ
ну, ироническую, нарочито хит-, ренькую — усмешку с Анненков-, ского портрета. Еще не скажешь
— что млр для Замятина и какой I у него мир. Может быть —- великая бесцельность, просто —
I жизнь.
О самом страшном («Пещера»), 1 он расскажет не пугая и с без-. падежной успокоительностью.
Пожалуй, он пишет о всем не-\ ппмеином (и — значит — «самом главном») в человеке. Так — часто о любви, иногда нелепейшей по неуместности, но неодолимой. И вся его «кривая символика», смещающая действие, то ' в миры ирреальные, то во времена давно бывшее — не для того ; ли, чтобы показать: — так было, ! так будет, так — везде. «Бог 1 знает, если бы у Мамая 1300 | какого-то года были бы тоже чужие руки и такая же тайна и такая же супруга — м. б. он поступил бы так же как Мамай 1917'года» (Мамай).
Замятии писатель ".современный». Но он обращен не. к «современному человеку», а к Человеку в Современности. Л — мир? Ведь даже в самоваре «отражен
— весь мир». II самовар «несомненно мыслит: Мир — мой. Мир — во мне. II что бы без меня стал делать мир? — Самовар милостиво ухмыляется миру...» (Север). II — вот показательный (поучительный) пример —■ Замятин углубленный не в «сегодняшнее», а в просто-«человеческое», в неизменное п человеке (в вечное — если хотите) писатель «новый», писатель нашей, живой эпохи, а не из прошлого русской литературы (как Бунин "напр.). Современность не в злободневности, а в том, как подходит, как берет и видит писатель неизбывные проблемы, пусть старые как мир.
И то время, когда «люто за мороженный Петербург горел и бредил» и светило «горячечное, небывалое ледяное солнце в тумане», когда «из бредового туман-Вето мира, выныривали в земной мир дракопплюдп» — время великого распада, крушений и
канунов — дает тон всему творчеству Замятина.
Отрадно и несомненно: — Замятин большой писатель. Или точнее: — Замятин — «большой» человек, с художническим глазом, владеющий в совершенстве всеми литературными изобразительными средствами. Титул — «большой писатель» у нас обычно дается не только за значительность и качество вещей, но — плюс количество таковых (чуть ли не за плодовьтость) взятых в широком диапазоне.