«Заветы», Р. В. Иванов-Разумник, Шишков, Замятин я на
помнил о «Черноризце». II секретарь «Заветов» С. П. Постнико; пишет ему пз Праги о «Черноризце». «Рукописи нет — где нибуд| в Петербурге, и должно быть, пропала на квартире — надо вер; за ново!» Но это надо. Ведь это то, что он должен сделать и едпнетвеи ный. кто может сделать.
Добронравов занялся «Черноризцем». И, как когда-то в «Заве ; тах», приходил читать. Называлось «Князь века», не «Черноризеда ь
I Тогда Добронравову было 30 лет п у него был хороший голос 5>итон. а теперь под 40 н голос пропал. Я слушал, но поправлять ,> МО г — в 40 не переделываются. «Мантпя Святейшего!» — или тогда не сбросить? Или воз стана вливать — тоже ничего не вый-г? Там был «Черноризец», теперь «Князь века» — «беллетри-ижа» — очень красиво — какие эпитеты, образы! —
— Беллетристика — вещь в общежитии очещ> нужная н полезна я. Пока женщины будут рождать детей, и «герои» погибать из-за «женщины», а «героини» краситься (украшаться) для «героев», пока Гпдут устраиваться (и всурьез!) публичные обеды, пока иуд. т такое шея&г^мадьное» и т. д. п т. д., как же без белдестристиви?'. «Князь века» — книга имела б огромный успех и здесь в зарубежном яе-счастъи и там, на родине, в России — но ведь я то хотел другого — и пусть никакого успеха! —
такой ведь особенный материал и ведь никто
больше не может, не знают такого
— «Мертвые души» не беллетристика, «Подунощ-нпкн» пе беллетристика, можно сколько угодно читать п никогда не скучно. А «беллетристика» на раз. Во второй раз не возьмешь. Нельзя «перечитывать».
— Ну хотя бы раз!
— Ио большем нам нечего думать. В самом деле. все литературное поколение после Гоголя. Толстого-Достоевского, Лескова — все мы — ведь второй сорт и вот нисколечко не прибавили в книжную русскую казну.... разве наши пожелания....?
- Про своп пожелания я мог говорить Добронравову, но встре-,гься в «Князя века» я не мог, — теперь уже не 50 листов, а гово-иось о 30! Всетаки 30, это — я даже себе представить не могу. що только, чтобы закончил. А то все отдельные главы, и не пой-шгъ, не то из середки, не то из конца...
А потом вдруг Добронравов исчез. И в последний год был у ьс раза два. Я понял, хотя и боялся себе сказать: «Черноризца» [ не пишет!» II все как-то отводило от этого разговора. Добронра-ш рассказывал советские анекдоты:
«Ленин помер, а дело его живет!» (записка, оставленная во-ши в ювелирном магазине).
«Русская колония празднует свой праздник!» (ответ иностран-I что значит звонят колокола в Москве на Святой).
«Авторская скромность». (Надпись на деньгах).
И странно, рассказывал он очень просто, безо всякой «мая-га» и ни одного «оперного» оборота.
Нынче на Пасху — 1 мая — забрались мы в церковь споз* ранку..Пугали нас: трамвай в 8 прекратится и народу найдет, зато, кают. Вот мы с 8-и и стали. Стою и дремлю и озноб — будет жа] ко, нечем дышать, вот наверху окно и отворено. Так — идешь I Никольской, а у Пантелеймона стоят по стенке, дожидаются: и щи привезут! — стою п жду. В церковь зашел Добронравов:
плащенице приложиться и свечку поставить. Он был очи
болен: крупозное воспаление легких, недавно из больницы. Но В1 глядел ничего — очень только бледный ■—■ а нарядный такой, свое: о «Черноризце». Но он рукой так — пенснэ поправил.
«Ну что нового на Олимпе?»
«Мне — на счет «Олимпа» — !? — и прошу: собрать бы главы «Черноризца», что он написал, — и мне дайте, я придумаю
И простились.
В последний раз. На Преполовепие (середа 4-ой недели) п< мер: недели не пролежал, «вдруг одно легкое истлело» — скороте 1 ная чахотка!
А когда он приехал в Париж, к кому я только ни пристава; «послушайте «Черноризца» Добронравов прочитает!».
«Какой Добронравов?» ( а были: «какой Тихонравов?» — ш жу, никто не знает!).
«Добронравов, автор «Новой бурсы» (нет, не слыхали! — зумник Васильевич, Добронравов помер!), автор «Новой бур* родной брат Левитова (с его «белой дорожкой», открывшейся ем весной!) Слепцова (с его «фе-фе-фофем»), Николая Вас. Успенсю го (с жестокими рассказами и жесточайшим концом: в Москве 31 резался) русский из русских ».
Алексеи Ремизов.
7.6.26.
БЕЗ ДОГМАТА
Как это ни странно, но руссюе люди до сих пор чрез-чайно мало думают о смысле русской революции, вернее ска-:ь: совсем не думают. Ведь нельзя же, в самом деле, считать ственною работою наивные попытки применить к русским сотням схемы французской революции с тем, чтобы говорить адать о «русском термидоре», о «русском бонапартизме», радо-ъся, когда удается найти хотя бы отдаленное подобие, и за пре-ами «похожего» ничего не понимать и не видеть. — Аптекар->е занятие! Многие считают его «социологией» и даже наукою. о бы и совсем отожествили с наукою, если бы не мешали дру-: схемы. — Немцы Виндельбанд и Г. Риккерт решили, что исто-ч не повторяется, а Риккерт присоединил к этому еще утверж-ше, будто историческое знание заключается в создании и груп->овке исторических фактов путем «отнесения к ценности» неоп-хеленного, бесконечно многообразного и бессмысленного эмпи-^еского материала. Придумали даже особое слово: «идиогра-