Автор не хочет умалять значение исторической науки и образом ставить себя в положение не помнящего родства. У исторической науки свои специальные задачи. Ее работа ужна и для историософских построений. Но надо ясно сознавать специальности, т. е. не требовать от историка-специали-
Л. КАРСАВИН
ста, чтобы он обязательно обладал историософским миросозерца! нием и являлся высшею апелляционного инстанцией) во всех опо-| рах о верности и ценности той или иной историософской концеп ( ции. Это не его дело; и это может быть его делом лишь постольку! поскольку он — больше, чем специалист-историк. Если он сам притязает на роль верховного авторитета во имя своей «науч| ности», надо ему напомнить о границах его специальности и де| ликатно «поставить его на место». Необходимо отделаться о I гипноза научности (т. е. всегда — ограниченной специальности) который уже привел к нелепой вере в рефлексологию и марк4 сизм. Отсюда не следует, что кто-нибудь, кроме историка-специа! листа, может вполне конкретизировать и обосновать историософ-1 скую концепцию и что его критика не имеет существенного зна-| чения. Развитие историософии можно определить, .как борьбу меж-4 ду интуитивной историософией и историческою наукою. Только я процессе этой борьбы и может историософская система приобрел сти полную ясность и обоснованность.
4.
Первые признаки русской историософии появляются в XV веке — в послании инока Филофея Василию III, в распространении идеи «Русского Царства», как «Нового Израиля», в целоу ряде религиозно-национальных легенд и преданий. Но только в XIX в., у славянофилов русская историософия выходит из мифологической формы и выливается в наукообразную систему идей Славянофилы выдвинули Православие, как само вселенское христианство, и русский народ, как преимущественного исповедника и носителя его. Они попытались вскрыть в русском национальном укладе проявление основ Православия, усматривая их в отражающих догму «соборности» своеобразных взаимоотношения? между индивидуумом и целым, между «землею»-народом и властью, в специфичности правосознания, в крестьянском «мире» Тем самым определялось отношение России к инославному За-паду; сначала — внутри самой России. Практически эта последняя проблема приняла форму оценки Петровской Реформы, оценки критической, но по замыслу славянофильства совсем не всецело отрицательной , и привела к борьбе с идеологами западной
ультуры, как культуры единственной и универсальной. В ас-екте «всеобщей» истории противопоставление России Европе еобходимо и естественно вылилось в форму обще-исторической онцепции, которую набрасывал уже А. С. Хомяков, упрощенно ысказал Данилевский и еще более упростил, но вместе и видо-вменил и обогатил К. Леонтьев. Православная Россия предстала, особый религиозно-культурный мир со своими особыми зада-ами и со своею особою обще-человеческою миссией. К нечастые, русское национальное самосознание расплылось у большинства славянофилов в панславизме, главным образом, думаем, ютому, что жизненные задачи России были основательно забыты затемнены европеизовавшеюся империею и единственною точ-:ою приложения для национально-русской политики казался сла-янский вопрос. Эта ошибка славянофилов, оплодотворившая, прочем, «славяноведение» (В. И. Ламанский), была исправлена первые указавшим на значение туранства К. Леонтьевым, все-■аки славянофилом, но исправлена для судеб славянофильства яишком поздно.
Русские западники, сами имевшие за душой очень мало :воего, да и этим немногим владевшие вопреки своему западни-1еству, сделали все возможное, чтобы уличить в «неоригиналь-юсти» своих врагов — славянофилов. Аргумент, уместный в усах славянофилов, оказался направленным именно против них и 11ритом как упрек, хотя для нападавшего западника он должен ,5ы, казалось, звучать похвалою. В атмосфере инсинуаций и по-зерхностного зубоскальства появилось и утвердилось даже в 'учебниках обвинение славянофилов в «шеллингианстйе». Но до-:таточно ли это до сих пор импонирующее обвинение для того, (чтобы отрицать национальное существо славянофильской идеи? Во-первых, установление сходства и сродства еще недостаточно •цля установления зависимости. Во-вторых, нет никакой нужды отрицать гениальность Шеллинга и Гегеля и утверждать, что оба они только заблуждались и фантазировали, а ничего истинного |и абсолютно значимого так и не видели. Подобные утверждения совершенно не согласуются с духом историзма. В-третьих, нет ; вообще ни одного исторического явления, которое бы не стояло (в связи с другими, не «влиало» и не испытывало влияний. Весь допрос не в том, «влияла» ли германская философия на славянофилов, а в том, являются или нет славянофильские идеи, подобно