лять это сознание с ограниченным и местным национализмом Е1 ропы. Оно раскрывается как единство невиданного по своему пгх тяжению и размаху культурного мира, культуры-материка и скг зонного государства. С другой стороны, небывалый революций! ный процесс ставит проблему новой России, как ее общечелов» ческую историческую миссию. Ибо нельзя судить по ложны предчувствиям и блужданиям русского коммунизма. Но, в ним тельно всмотревшись в его судьбы и его влияние, уже можи судить о том, что будет, если распыляемые в нем величие и мои. направятся на свою подлинную, коммунизмом искажаемую цель
Л. П. Карсавин.
Париж. 1926, октябрь.
ТРАГЕДИЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
Извинения автора
итатель: Опять! Как можно ставить такую бездарную тему? Вы возраждаете традиции толстых журналов 90-х годов. Неужели с вас мало возов бумаги, исписанных народниками и марксистами?
втор: Вы могли бы прибавить к ним и Александра Блока. Не говорит ли вам это имя о том, что мы имеем здесь дело с одной из роковых тем, в которых ключ к пониманию России и ее будущего?
итатель: Но откуда ваша уверенность в том, что после стольких почтенных предшественников вам удастся сказать новое слово?
втор: Это не самомнение, просто счастливая позиция. Я хочу сказать: наше общее историческое место. Мы, современники революции, имеем огромное, иногда печальное преимущество — видеть дальше и зорче отцов, которые жили под кровлей старого, слишком уютного дома. Мы — пусть пигмеи — вознесены на высоту, от которой дух захватывает. Может-быть, высота креста, на который поднята Россия... Наивным будет отныне все, что писал о России XIX век, и наша история лежит перед нами, как целина, ждущая плуга. Что ни тем:, то непочатые золотые россыпи.
итатель: Гм, вот не подумал бы, читая весь тот вздор, который пишут о России люди, ущемленные революцией.
.втор: Да, ущемленные... Те, что не хотят видеть. Простите за несколько классических сентенций: истина открывается лишь бескорыстному созерцанию. Очищение <п стра-
ю
стен — необходимое для нее условие. — И прежде вс го, от духа злобы.
Читатель: Посмотрим, насколько вам это удастся. Мне это к жется даже чем-то бесчеловечным.
Автор: «Человек есть нечто, 4 что должно быть преодолено». Еь одна цитата.
Читатель: Допустим, но все-таки ваша тема... Она уже потому м, представляется дикой, что революционная Россия изж ла противоположение интеллигенции и народа. Прав^ в значительной мере, ценой уничтожения интеллигенте Эта тема русской историей уже исчерпана.
Автор: Вот это именно мне и хотелось 'бы исследовать.
Моге ЗсЪсЛависо
Говоря о русской интеллигенции, мы имеем дело с еше\ ственным, неповторимым явлением истории. Неповторима не том ко «русская», но и вообще «интеллигенция». Как известно слово, т. е. понятие, обозначаемое им, существует лишь в наи! языке. Разумеется, если не говорить об ШтеШдептла фк софав, которая для Данте, напр., значила приблизительно то I что «бесплотных умов естество». — В наши дни европейские яг ки заимствуют у нас это слово в русском его понимании, но удачно: у них нет вещи, которая могла бы быть названа именем.
Правильно определить вещь"— значит почти разгадать природу. В этом схоластики были правы. Трудность — и нема, — в том, чтобы найти правильное определение. В нашем слу> мы имеем дело с понятием историческим, т. е. с таким, кото] имеем долгую жизнь, «живую», а не только мыслимую. Оно С дано не потребностью научной классификации, а страстными! хотя идейными — велениями жизни. В этой жизни полны оп деленного и трагического смысла нелепые на Западе антите «интеллигенция и народ», «интеллигенция и власть». Мы доля исходить из бесспорного: существует (существовала) груг именующая себя русской интеллигенцией, и признаваемая за
ТРАГЕДИЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
;овую и ее врагами. Существует и самосознание этой группы, сскони задумывавшейся над своеобразием своего положения в шре: над своим призванием, над своим прошлым. Она сама пиала свою историю. Под именем «истории русской литературы», русской общественной мысли», «русского самосознания» много есятилетий разрабатывалась история русской интеллигенции, в дном стиле, в духе одной традиции. И так как это традиция втентическая («сама о себе»), то в известном смысле она для хторика обязательна. Мы ничего не сможем понять в природе удднйской церкви, например, если будем игнорировать церков-ую литературу буддистов. Но, конечно, историк остережется лепо следовать традиции. Его биографии не жития святых. Кое-чем он прислушается и к голосу противников, взор которых бострен ненавистью. Ненависти многое открывается, только не о, самое главное, что составляет природу вещи — ее еззргШа