Так, примеряя одно за другим памятные имена русской ультуры, мы убеждаемся, что указанные нами признаки интел-;цгенци>н подтверждаются жизнью; что, взаимно дополняя и рас-рывая друг друга, они дают необходимое и достаточное опреде-|ение: русская интеллигенция есть группа, движение и традиция, ,,6'единяемые идейностью своих задач и беспочвенностью своих дей.
В дальнейшем мы делаем попытку, в размышлении над бщеизвестными процессами русской истории, дать посильный от-|ет на вопросы: как возможна интеллигенция, в указанном пони-Ланий, когда она возникла в России и может ли она пережить (еволкщию ?
История русской интеллигенции есть весьма драматическая
история и, как истинная драма, развивается в пяти действиях. Н< так как в трагическую историю России эта частная трагедия вступает сравнительно поздно, то для «гкспозиции действия» необ ходим пролог — и даже два.
ПРОЛОГ В КИЕВЕ
Не бойтесь, я не начну с призвания варягов или с поте ния Перуна, как ни эффектна была бы такая завязка для гедии беспочвенности. Но это дешевая эффектность, мнимая Принятие христианства варварским народом всегда есть акт той и насильственный: новое рождение. Не иначе крестилас германская Европа, тоже рубившая и сжигавшая своих богов, нас процесс истребления славянской веры, повидимому, прот даже гораздо легче, ибо славянское язычество было примитн германского. Призвание варягов — иначе, иноземное завоеван кладущее начало русской государственности, — тоже не лишь удел: вся романская Европа сложилась вокруг национа чуждых государственных ячеек: германских королевств. Это помешало пришельцам и на Западе и у нас быстро раствори в завоеванной этнической среде. У нас обрусение германцев еще быстрее, чем на Западе их романизация, да и насильственн характер варяжских экспедиций на Руси не столь резко выраже подчас даже спорен: создал же Ключевский, в духе начально* легенды русской летописи, схему князей-охранников, наемны): сторожей на службе городских республик.
Итак, ни государство, ни церковь на Руси не стояли пс крайней мере, на памяти истории — как сила чуждая, протя народа и его культуры. Поэтому духовенство, книжники, «мни древней Руси не могут быть названы в нашем смысле ее лигенцией. Правда, они несли народу чужую, греческую веру, ; вместе с ней греческий быт, одежду, понятия, нравственность.. Но они не наталкивались на сопротивление иной культуры. Он|1| были учителями, признанными,, хотя и не всегда терпеливы! Пои всех обличениях двоеверия, языческих пережитков, жест ких нравов, церковный проповедник далек от сознания пропас отделяющей его от народа, подобной той пустоте, в которой вет русская интеллигенция средины XIX века.
Киевская культура аристократична. Она не питается на-творчеством. Она излучается в массы из княжеских теремов монастырей, и хотя рост ее в народной среде протекает страшно гдленно, но органично и непрерывно. Конечно, это только при-щка на грубом славянском дичке, но он весь переражадается под зйствием прививки. И эта органичность вполне понятна. Но->е не ложится поверхностным слоем, «культурным лоском», по-;рх старого быта. Оно завоевывает прежде всего сердцевину на-эдной жизни — его веру. Здесь нет сомнений и разлада. Суеве-ия, обвивающие веру, не разлагают ее. И вера освящает всю ультуру, всю книжную мудрость, которая идет за нё*й.
Византинизация русской жизни, конечно, не закончилась
Киеве. Массы, быть может, лишь к XVII веку органически, в юем быту растворили и претворили идеалы жизни, приличий, эавственных понятий, которыми жили в Киеве боярские и кня-еские терема, вдохновляясь, в свою очередь, пышной «лепотой» .ареградского дворца. Так отголоски церемониала Константина агрянородного докатились до черных курных изб Заочья и За-элжья, и сейчас еще, после коммунистической революции, пора-ают нас на русском Севере строгостью быта,, аристократической гонченностью форм, стильной условностью, «вежеватостью» об-ождения.