ПРОЛОГ В МОСКВЕ
Москва для нас имя, покрывшее всю северную Русь. В нее 1К в озеро, во внутреннее море (вроде Каспия) вливались все ру-;|>и, пробившиеся в северных мшистых лесах. Теперь мы знаем,
что главное творческое дело было совершено Новгородом. Здесь на севере, Русь перестает быть робкой ученицей Византии, и, не прерывая религиозно-культурной связи с ней, творит свое — уж не греческое, а славянское, или, вернее, именно русское — дело Только здесь Русь откликнулась христианству своим особым голосом, который отныне неизгладим в хоре народов-ангелов. Мы знаем с недавних пор, где нужно слушать этот голос В церковном зодчестве, деревянном и каменном, в ослепительно*' новгородской иконе, в особом тоне святости северных подвижников. Без ложкой гордости мы говорим теперь о гениальности древнего русского искусства и не колеблясь отдаем ему предпочтение перед искусством западного средневековья и Возрождения. Не столь явен для всех голос святости. И это отчасти потому, чтс расслышать его отчетливо удается лишь в XIX веке. Святые, современные или почти современные нам, конечно восходят в само» типе своей праведности к древне русской традиции духовной жиз| ни, как архангельские деревянные церкви, строенные десятилетш! тому назад, уходят в новгородскую древность. Иначе и быть не! может. Иначе — откуда? Откуда цветение православной культурь в уже чужеродной, враждебной ей среде, если не на старой почве на крепких корнях?
Но самая постановка этого вопроса возможна лишь благодаря страшной немоте древней Руси. Она так скупа на слова так косноязычна. Даже образы своих святых она не умеет выразить в их неповторимом своеобразии, в подлинном, русском и> лике, и заглушает дивный колос плевелами переводного византийского красноречия, пустого и многословного. Не в житиях нам ходим ключ к ним, а в живой, современной, часто народной (даж^ апокрифической )традиции.
Покойный князь Е. Н. Трубецкой, плененный северно-рус ской иконой и открывшимся ему за ней миром духовной характеризовал ее, как «умозрение в красках». В красках, в ных и мудрых композициях новых икон (особенно в начале века) Русь выражала свои глубокие догматические прозрения Только в красках умела она поведать о некогда живом, имение, русском культе святой Софии. Но ведь «умозрение» открывает в слове. В этом его природа — природа Логоса. Отчего же соф!| ная Русь так чужда Логоса? Она похожа на немую девочку, к торая так много тайн видит своими неземными глазами и мож
жизни
и слож 1.1 с XV
ТРАГЕДИЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
юведать о них только знаками. А ее долго считали дурочкой олыко потому, что она бессловесная!
И замечательно — этот паралич языка еще усилился со ремени ее бегства с просторов Приднепровья. Уже не сказать ей ;лова о полку Игореве, не составить Повести временных лет. От овгородско-московских столетий нам осталась почти одна пуб-шистика, отрывочный младенческий лепет, который говорит ишь об усилиях осознать новый смысл или, чаще всего, недуги осударственного и церковного бытия. Не умножился скудный загас книг, спасенных в киевском разореньи. И еще дальше отодви-гулся культурный мир, священная земля Греции и Рима с погре->енными в ней кладами. А удачливый и талантливый Запад, овла-(евший их наследством, повернулся к Руси железной угрозой ме-геносцев да ливонцев, заставив ее обратиться лицом к Востоку. 1а ближнем Востоке не было культур и не было еретических :облазнов. Но на Востоке были пространства, подобные пустыням, ювущие и коварные, шаг за шагом увлекающие в даль, не дающие ктановиться, обстроиться, возделать родную землю. Начинается ;ще не законченная история бродячей Руси, сдержанной от расползания тяжелой рукой Москвы. Прощайте, северные, святые 5езмолвия! Начинается:
«Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма»...
Тяжек был для Руси ее первый «счастливый» дар, дар первоучителей словенских; еще тяжелее оказался дар второй: про-транство. Но эта тема — пространства (колонизации) — давно Ьсознана и разработана русскими историками.