От Шеллинга и Германии к России и православию — та-ов «царский путь» русской мысли. Если он оказался узкой загасшей тропинкой, виной был политический вывих русской жизни, урное разложение дворянской России требовало творческого ру-!,оводительства власти. Монархия, поглощенная идеей самосохра-
|ения, становится тормазом, и политически активные силы, ко-орые некогда окружали Петра, теперь готовятся к борьбе с ди-астией. А в этой борьбе славянофилы не вожди, и не попут-ики. Их мир действительности, по котором они тоскуют, — в омантическом прошлом, в Руси небывалой; от России реальной
) *
ко-
Е. БОГДАНОВ
их отделяет анархическое неприятие государства. В этом их право на место в истории русской интеллигенции. Но поскольку они находят иди осмысливают для себя Церковь, они приобретают, свернутом состоянии, всю Россию, прошлую и настоящую, которая уже уходит, но не ту, что раждается в грозе и бу Утверждаясь на ней, они уходят от русской интеллигенции, торая, однако, любовно хранит память о них, почитая своими за общие радения в катакомбах, за отрешенность идейного подвига, хотя он и выводит их из подземелий на бытовую русскую почву,
ЕКАТЕРИНИНСКИЙ КАНАЛ
Действие третье-
Вполне мыслимо было бы выводить родословную семидесятников непосредственно от людей сороковых годов: представить Белинского и Герцена спускающимися в народ и концентрирующими в социализме свою политическую веру. Но русская жизнь смеется над эволюцией и обрубает ее иной раз только для того, чтобы снова завязать порванную нить. Таким издевательство!» истории было вторжение шестидесятников.
Все, что имели сказать поповичи, было, в сущности, уже-сказано дворянской интеллигенцией. Поколение отрешенных гельянцев сделалось родоначальником русского либерализма и же западнического консерватизма (Чичерин, Катков), но самые яркие его представители кончали свой век с евангелием материализма и социализма. Оно послушно повторило процесс разложения левого гегельянства в антропологии Фейербаха и католического романтизма в сенсуализме утопистов. Этот перелом падает на 30-е годы, и еще не изучен во всех подробностях. Повидимо-му, Герцену принадлежит активная роль соблазнителя. Во второй половине 30-х г. г. он уже покончил с философским идеализмом, проповедует физиологию и обращает в свою веру Белинского Бакунина. Разрыв с Грановским, который не хочет отказаться от бессмертия души, — но дело Герцена выиграно. Попав на Запад в 1847 г., он переживает революцию 48 года, в качестве законченного и страстного социалиста французской школы.
Но дворянство социально разлагается, — оно не в силах пережить «эмансипации» и теряет культурную гегемонию. Разночия-1 цы вытесняют его с командующих высот, но принимают часть его-'
ТРАГЕДИЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
ховного наследства. По самой природе своей, они должны ;лй поддержать интеллигентскую, а не почвенную мысль, тра-иию западничества, а не славянофильства. Сами они были во-ощенным отрывом от почвы, отщепенцами той народной (духов-й, купеческой, крестьянской) Руси, которая живет еще в до-тровском сознании. Тяжело и круто порвав со «страной отцов», в качестве плебеев, презирают и дворянскую культуру, гавшись вне всякой классовой и национальной почвы, уносимые чением европейского «прогресса». Идее западников они сообщи грубость мужицкого слова, до нельзя упростили все, и одним .ктом этого упрощения снизили уровень русской культуры со-ршенно так, как снизила его революция 1917 г. В рабоче-кре-ьянской молодежи наших дней мы вправе видеть тот же психотический тип, что в разночинцах 60-х годов, с соответствующей [правкой на уровень. Недаром старые большевики воспитыва-сь на Писареве, который к началу XX в. переживает в револю-онных кругах настоящее воскресение.
Старая традиция и старый уровень русской культуры не Йгут с этим нашествием варваров. Пережив тяжелые для них годы, они продолжают расти и крепнуть преимущественно почвенных, «реакционных» направлениях русской мысли. Вместе Юм линии русской интеллигенции и русской культуры все более сходятся. К XX в. это уже две породы людей, которые передают понимать друг друга. Но их духовная значительность и льтурный уровень обратно пропорциональны исторической дей-венности. Нужно ли повторять, что здесь мы занимаемся лько «интеллигенцией» ?
Отрыв шестидесятников от почвы настолько резок, что пе-X их отрицанием отходит на задний план идейность, и на сцену короткий момент выступает чистый «нигилист». То что лите-турно его представляет дворянин Писарев — безупречный «нтльмен — может быть понято только в свете семидесятского родничества. Интеллигентные дворяне отныне увлекаются пото-« разночинцев, а не обратно, как было хотя бы с Белинским 40-х годах.