Действие пятое
Что такое народ и что такое большевики 1917 года, отношению к интересующей нас проблеме интеллигенции? Легче и проще ответить на второй вопрос.
Есть взгляд, который делает большевизм самым последовательным выражением русской интеллигенции. Нет ничего более ошибочного. В большевизме, правда, доживает множество отдельных элементов русского радикального сознания, — что облегчает темному слою «работников просвещения» сотрудничество с ним. Но с:мая природа большевизма максимально противоположна русской интеллигенции: большевизм есть преодоление интеллигенци на путях революции.
Преодоление интеллигенции может совершаться и совершается многими путями. Если не говорить об органической национальной идее, которая в корне меняет тип «идейности», то! почвой для оседания кочевой интеллигенции может быть всякое подлинное «дело». Для многих такой почвой была наука. Люди сороковых годов — Буслаевы, Соловьевы — находили свою почву в исторической и филологической науке, нигилисты 60-х годов Сеченовы, Мечниковы — в естествознании. Наука несет с собой традицию, всечеловеческую связь, — пусть не национальную, все же историческую почву. Личность включается в цепь поколений, в определенном звене ее, ее дело определяется уже не ею; самой, а коллективным разумом. Но и всякое профессиональное дело, взятое, как призвание, с чувством личной отвественности, выводит из кочевого быта. Врач, инженер, поскольку они преданы своему делу, уже не интеллигенты, или остаются интеллигентами в каком-то верхнем, безответственном плане сознания: на чердаке, куда сваливают всякую рухлядь. Деловитость и интеллигентность несовместимы.
Большевики — профессионалы революции, которые всегда смотрели на нее, как на «дело», как смотрят на свое дело капи-
ТРАГЕДИЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
галистический купец и дипломат, вне всякого морального отно-иения к нему, все подчиняя успеху. Их почвой была созданная Тениным железная партия. Почва не Бог весть какая широкая — 5ыло время, когда вся партия могла поместиться на одном диване, — но за то страшно вязкая. Она поглощала человека без остатка, февращала его в гайку, винт, выбивала из него глаза! мозги, «аполняя череп мозгом учителя, непомерно разросшегося, тыся-(ерукого, но одноглазого. Создание этой партии, из такого дряб-юго материала, было одним из чудес русской жизни, свидетель-твом о каких-то огромных — пожалуй, тоже допетровских — ".оциальных возможностях. Вся стДастна» за столетие скопи-шалея политическая ненависть была сконденсирована в один удар-шй механизм, бьющий часто слепо — вождь одноглазый, — но : нечеловеческой силой.
И все же эта машина была почти стерта в порошок Столы-1Инской каторгой и ссылкой, где получили свою последнюю шлифовку многие из нынешних государственных деятелей России. >ыло разрушено все, кроме традиции, кроме плана, чертежа (ведь, |десь единство механическое, а не органическое), материала зло->ы и несломленной воли вождя.
Остальное сделала народная стихия, питательный бульон, юторый с микробиологической быстротой размножил «палочки» юльшевизма в революционной России.
Но эта Россия, этот народ — как понять его? С одной тороны, революция, медленно, но верно просачивающаяся в са-!ую толщу масс, привила ему (еще с 1905 г.) основы интелли-ентской веры... С другой, едва почувствовав себя хозяином* жиз-и, народ принялся яростно истреблять интеллигенцию, наплевал |[а свободу и демократию, которые были ему предложены, и спокоился только в новом, едва ли не тяжелейшем рабстве, ко-орое в России и поныне слывет под презрительной кличкой свободы». В чем источник этого трагического недоразумения?
Я не пишу историю революции, и не стану останавливаться [а социальных основах классовой ненависти (ясно, что они вос-одят к неизжитому в России крепостному строю). Здесь меня нтересует только народное сознание. К 1917 г. народ в массе воей срывается с исторической почвы, теряет веру в Бога, в рря, теряет быт и нравственные устои. Интеллигенция может «читать его своим — по недоразумению. Ее «идеи», т. е. поло-
жительное содержание ее евангелия, для народе пустой звук. Более того, предмет ненависти, как книга, шляпа (бей шляпу!), иностранная речь, как все, что разделяет, подчеркивает классовое расстояние: все аттрибуты барства. В 1917 г народ максимально беспочвен, но и максимально безилеен. Отсюда разинский ргзгул его стихии, особенно жестокий там, где он не сдерживается революционной диктатурой, — в Сибирской партизанщине. Революция пронеслась: в крови утолена классовая злоба, народ вернулся к земле, в труде и хозяйстве найдя свою почву. Но в его сознании, на месте тысячелетних основ жизни, образовалась пустота. У крестьянской молодежи, у активных слоев она быстро заполняется примитивным материалистическим «просвещением». Разумеется, эта старая интеллигентская идея (в сущности, идея 60-х годов, освеженная марксистским модерном) теперь лишена всякого нравственного пафоса. Но она прекрасно уживается с мощной жаждой жизни, наживы, наслаждений, которой проникнута современная Россия. Повсюду, в городе и в деревне, в высших слоях еврейского нэпа, в разлагающемся коммунизм и в предприимчивой крестьянской молодежи царит один и тот я дух: накопления, американизма, самодовольства. Гибель коммунизма, можно думать, не только не остановит, но еще более подвинет этот рост буржуазного сознания, Интеллигентски* «идеи» находят свою настоящую (не псевдоморфную, религией ную) почву: в новом мещанстве.