Таким образом и здесь мы находим одностороннее построение, основанное на крупном, но все же одностороннем поэтическом опыте.
В знаменательном противоположении г-ну Валери мы находим последователей чистого психологизма Марселя Пруста. *). Для многих не подозревавших, что психологизация действительности может быть такой полной, Эй со1ё с1е сЬег З^апп было откровением. Никакая подробность однажды данного переживания не ускользает от анализа Пруста. Его наблюдающее сознание помощи необыкновенной памяти, как бы обшаривает самые ^далекие закоулки прошлых переживаний. Весьма важно отделять [несравненный аналитический метод Пруста от его психологических воззрений, необходимого следствия доступного ему челове-
*) Магсе1 Ргоиз!, 1873 — 1922, знаменитый романист |Ои сб1ё бе сЬег 5\уапп, первая часть его многотомнаго романа |А 1а КесЬегсЬе «Ли Тетрз рег<1и, вышла в 1913 г., но обратила на !>себя всеобщее внимаше только в 1918 — 19 г.г.
Р. ФЕГНАЛДЕЗ
ческого опыта. Этого различия не делали его первые ученики Один из них, глубокий и тонкий критик, Жак Ривьер, *) дума;, найти причинную связь между аморализмом Пруста и изумительными результатами его анализа. К концу своей жизни Ривье{ довольно существенно изменил свое мнение по этому вопросу Знакомство с Мередитом **) и восхищение «Эгоистом» открьш ему глаза на совместимость анализа столь же детального, ка! 1 прустовский, с определенной этической ориентацией. Тем не ме : ' нее ривьеровская кампания в пользу Пруста, показательна, при близительно, в том же смысле, что кампания вокруг Чистой Поэ зии. В обоих случаях задачей было изолировать один беспри месный элемент —- психологию или поэзию — утверждением, чт<' этот один элемент достаточен для художественного творчества.
Я уже сказал, что такое положение дел не могло продол жаться — ясно теперь почему. Вглядываясь пристальнее в это-вопрос, некоторые писатели поняли, что нельзя создать критиче ского сознания, — т. е. самосознания литературы, — единствен» основываясь на утверждениях самих художников, утверждения: 1 более или менее фантастичных и, во всяком случае, вытекающи из их личных особенностей. Они поняли, что если г. Валери под черкивает формальный элемент в поэзии, мы этим обязаны ег личным особенностям и направлению его интересов и что ана; лиз Пруста вполне отделим от того незанятого человечества, ко торое он изображает. Стала чувствоваться потребность в боле широкой и полной теории, которая позволила бы поста вить каждое произведение в некоторую иерархию, и про износить «оценки».
Вот уже года три тому назад, как мы вступили в эпои доктринальную. В подтверждение этих слов я сошлюсь на успе| Нео-Томизма и на образование группы РЫЬзорЬкз, котора; сейчас издает журнал «Ь'Езрп1», ведущийся в духе нео-кантиаь
*) т асяиез ККчёге, 1888 — 1925, критик; редактор с 19Г года МошгеНе Кеуие Ггап;а1зе.
***) Сеогве МегесНЖ, 1828 — 1909, знаменитый английски)! романист и поэт, который в настоящее время пользуется осе! бенным вниманием' французов. «Эгоист» (ТЬе Едо1$1) ромя Мередита.
ской философии. Даже бывшие члены группы Эас1а, по своему, основывая Сюрреализм, провозгласили общую теорию, отрицая изо всех сил, хотя и на словах только — человека запада. Наконец, живой интерес к восточной мысли, занесенный к нам преимущественно из Германии, тоже свидельствует об этом стремлении связать отдельные ценности в цельное учение о человеке.
Еще более показательны результаты, к которым со своей стороны приходят техники литературы, особенно романисты. Большой поклонник и, в известном смысле, ученик Марселя Пруста, Жак Лакретель ^асдиез с!е Ьасге1е11е) дал нам в своем романе«Ьа Вошгазхпсихологическое построение, весьма отличное от тех, к которым нас приучил его учитель. Поставив себе главной целью написать роман, иными словами рассказать историю и дать психологию лица в состоянии действия он задумал свой рассказ так, чтобы на каждой странице мы могли иметь цельную интуицию лица. В то же время он стремился осветить поступки ' своей героини связной психологической и этической концепцией, до известной степени истолкователъной. Марсель Арлан (Магсе1 Аг1апс1) в романе «Мошяие» не обнаруживает такого, можно сказать, даже нарочитого стремления к связности, но его психологические записи всегда выражают цельное существо лица о чьих чувствах он нам рассказывает и которому он стремится дать определенное место в мире этических ценностей. Эти примеры напоминают нам весьма кстати, что самые условия романической формы, из которых главное ее драматический характер, приводят младшее поколение романистов к пониманию личности как целого.