Стало быть, нужно отвергнуть учете о двоякой истине и вернуться къ учешю нормальнаго теолога/ Еа диае ех геуеЫюпе ш-ута рег Ш1ет 1епешг, поп роззип1 пашгаН со§пШопе еззе соп1гапа: истина откроветя и истина познаваемая естественнымъ путемъ не могутъ противоречить одна другой. И еще меньше допустимо, чтобъ передъ лицомъ какого бы то ни было откроветя, самъ законъ противореч1я, этотъ верховный судья надъ живыми и мертвыми, согласился бы, въ какомъ бы то ни было смысле, поступиться присвоенными имъ себе — неизвестно когда и за что —■ суверенными правами.
Но, обратимся опять къ Плотину. Для Плотина, хотя онъ и жилъ въ сравнительно позднюю эпоху, когда «светъ съ Востока» сталъ до-ступень всему греко-римскому юру, Библия была, конечно, такая же книга, какъ и все друпя книги: откроветя онъ въ ней видеть но могъ. Значить это, что для него вопросъ о двоякой истине не существовалъ? Иначе говоря, что онъ не чувствовалъ возможности та-
Л. ШЕСТОВЪ
кихъ петочннковъ познашя, которые не доступны «естественному» разуму и даютъ истины, не миряпуяся съ истинами, добываемыми нами «естественным!.» путемъ?
Уже приведенный въ начал* слова его говорятъ намъ о другомъ. Плотинъ зиалъ истины, которыя — хотимъ мы того пли не хотимъ — приходится назвать откровенными, словомъ, такъ мало говорящимъ современному сознашю и даже возбуждающпмъ въ немъ крайнюю степепь негодовашя. И —• главное — когда ему приходилось выбирать между истинами «откровенными» и истинами «естественными», онъ, нп мало не колеблясь, бралъ сторону первыхъ: -1-уу.о г,уйт«1 п.;
ьпа.1 (лаЗшгга, тя-^та у.>."л.тт« оих лп Т. е. ТО, ЧТО ООЫКНОВеННОМу С03-
нашю кажется наиболве существующимъ — напменве существуетъ (У.5.11.)- Причемъ «обыкновенное сознаше» — вовсе.не есть сознаше, своГ1ственпое другпмъ людямъ, толпв, ты; тго/Ы;, такъ же тсакъ и истпны, добыьаемыя обыкновеннымъ сознашемъ тоже не суть истины, признаваемыя лишь толпой. Нвтъ, самъ Плотинъ, какъ и всъ проч1е люди, обычно находится во власти этпхъ истинъ и только временами чувствуетъ въ себв силы освободиться отъ нихъ. «Часто, просыпаясь КЪ СаМОМу СебЪ ИЗЪ ТЪЛа [тсакИхц ёунумяо; и; браитот ёж той <т^-
у.«.тг,; п отрывая свое внимаше отъ впвшнихъ вещей, чтобъ сосредоточиться на себв самомъ, я вижу дивную и великую красоту и убеждаюсь твердо въ томъ, что судьба предназначила меня къ чему то высшему |'тг,г хргкюо; [1.о1ри; емад); ТОГДа Я ЖИВу Лучшей ЖИЗНЬЮ, ОТОЖДвСТ-
вляюсь съ богомъ и, погружаясь въ него, достигаю того, что возвышаюсь надъ всвмъ умопостигаемымъ...» (1У.8.1.). Совсвмъ, какъ у Пушкина, который, конечно, Плотина не зиалъ. Пока не требуетъ поэта къ священной жертв* Аполлонъ — онъ, какъ и всв проч1е люди, по-груженъ въ заботы суетнаго свята и является (Пушкпнъ выражается снльнъе н, нужно думать, болъе адекватно, чт.мъ Плотинъ) самымъ ничтожньшъ существомъ между ирочимп ничтожными существами нашего М1ра. И только въ тв рвдыя мгновешя, когда Божественный глаголъ касается чуткаго слуха поэта, душа его, отяжелевшая въ забавахъ М1ра, вдругъ, какъ пробудившшся орелъ, срывается съ мв-ста и устремляется къ той дивной и непостижимой красотв, которую обыкновенное сознаше считаетъ «по преимуществу не существующей».
Когда такъ говорить Пушкинъ, мы принимаемъ его слова за метафору. Или даже, вслвдъ за Арпстотелемъ, повторяемъ про себя: много лгутъ поэты. Но, Плотинъ, ввдь, не поэтъ. Плотинъ ■— фило-сефъ и, какъ мы уже зпаемъ, философъ, которому даже паша современность отводить лучшее мвсто въ Пантеонв великихъ искателей послвднпхъ истинъ. Что же, и о немъ сказать — «много лгутъ»? Или сдвлать, какъ это нередко двлаютъ съ Платономъ, — выкорчевать изъ него всъ такого рода признатя и сохранить только «обоснован-ныя», доказанный положешя? И пробуждеше, о которомъ онъ такъ часто и такъ вдохновенно говорить, заменить какимъ либо другимъ, менве рнскованнымъ словомъ?