У «верхнего этажа» чувство смертп менее чистое, чем у «нижнего», и господствующая сю форма — острое заражение Духа, А — т. е. пе столько суб'ективное предчувствие, сколько об'ектнвный I симптом приближающейся смерти. Яснее всего это разложение духа Д выразилось в проникновении одухотворенной материи в чистую сфе-»^ЕУ Духа (прямое следствие символического миропонимания). Мастерил, плоть теряла свою материальность п утончаясь до идеи мастерки захватывала все более и более широкие области Духа. Это "(началось у Достоевского («Федор Павлович Карамазов как идеолог
*) „Ьа тог1 сотте тоуеп ЦШган-е герп}$еп1е ипе ГасПсЬё. Ь'ет-рЫ йе се гаоШ е«1 тагдие сГаЬзепсе с1е ргоГошкиг." Эти слова Валери Жакъ будто написаны о «Митиной Любви».
кн. д. святополк-мирскнп
любви») н у Владимира Соловьева с его мистическим лротизмо и от них распространилось на весь верхний этаж. Не было ни одн го его жильца не зараженного этим гниением. Гениальнейший ] людей своего времени, Розанов, был насквозь проникнут им. С мым характерным проявлением ятой болезни Духа были разщ виды эротизма и мистического (и менее мистического) блуда *
Но рядом с «половыми проблемами» безнадежная болезнь д ха проявилась еще в подпольной некрофилии, патофилии, и люб] к небытию (последнее особенно у Зинаиды Гиппиус — все лучш: ее стихи); в упадочном великолепии эстетического синкретизв Вячеслава Иванова, и столь же упадочном эстетическом гностициз] Флоренского; в безответственной, легковесной («Хлестаковекош духовности Андрея Белого. Высшая, самая благородная (и сам; сознательная) форма болезни у Александра Блока, с его уже предчуствпем, а прямо пророческим переживанием историчесю смерти. Вряд ли есть другой пример такой совершенной пророч ственности и символичности одного человека , такой соредоточе ности в одном тех нитей эпохи, такого совершения в плане личн того, что вскоре должно било совершиться в плане национально (Другой великий поэт Символизма, Анненский, был гораздо бол личен в своем чувстве смерти, но соединение у него мотива смер с мотивом физиологического бессилия подчеркивает исторически не только онтологический характер этого чувства. То же соединен мотивов интересно отметить в творчестве замечательнейшего 1 современных английских поэтов — Т. С. Элиота).
Когда в лице великой Революции пришла историческая сме! Петербургской России, люди «верхнего этажа» встретили ее к Джагерната, с восторгом ужаса и самоуничтожения.
Самое гениальное выражение этого поклонения разрушают еиле — «Двенадцать», самое благородное — письма Гершензо в «Переписке из двух углов». Но самые общепонятные, п пото самые популярные, — холодно-экстатические, академические («1 жарные») полотна Волошина, и аккуратненькие подпольные эш раммы и мадригалы Ходасевича, От высокого и жертвенного 1 фоса самосожжения (Блок и Гершензон) до упоения дурным за!
*) Один из самых показательных памятников эпохи замечателы к сожалению, замолчанная книга Свенцицкого «Антихрист» (1907), кумент гервостепенной важности для характеристики «религиозно-фи софскогох движния.
ВЕЯНИЕ СМЕРТИ В ПРЕДРЕВ. ЛИТЕРАТУРЕ
юм собственного разложения (некоторые из имажиностов), — этот культ собственной исторической смерти проходит через самые разнообразные оттенки.
Но еще до Революции тональность русской литературы начала меняться. Это изменение не было следствием Революции, но екорее явление параллельное ей. Подобно ей оно было освобождающим обеднением. В литературе оно связано с направлениями формализма, футуризма и акмеизма. Смысл всех трех был в ампутации духа, настолько охваченного гниением, что исцелить его было уже невозможно. Но геггит запат. , и для спасения организма гниющий дух был вылущен. Эта операция может быть нас и не спасла, но без нее спастись нам было невозможно. (Так п сама Революция была кризис, за которым может следовать или смерть, или выздоровление, но без которого выздоровление невозможно). Поэтому и поэзия Маяковского с ее презрением ко всем «высшим ценностям», п нигилистический формализм Шкловского, и даже «материализм» комсомола, имеют свою целебную ценность, так как отсекают от нас зараженный член.
Конечно, ни формализм, ни материализм положительной ценности не составляют. Но уже стала возможной, и уже зародилась новая фаза русского духа. История не считается с хронологией, и фаза эта, которую для краткости я назову Возрождением Героического, началась до революции в (еще недооцененном) творчестве Гумилева. В самой совершенной форме оно видно в творчестве лучших из молодых поэтов, Пастернака и Цветаевой, — но в большей илп меньшей мере оно выпирает из многих молодых писателей работающих в России.