ГЕЛСТОВЫЯ р-бчи
II
НеемнБННо одно: у Плотина, какъ п у нЪкоторыхъ замечатель-пыхъ представителей средневековья, истина теологическая пли истина откровешя находится въ непримиримой вражде съ пстиной философской, т. е. научной въ обычном значенш этого слова. Но тони несомненно: въ протпвуположность средневековым!, мыслителямъ Плотинъ ни разу не формулпровалъ съ желательной ясностью и определенностью своп мысли о взаимоотношенш этихъ двухъ пстпнъ. Онъ говоритъ объ этомъ такъ, какъ будто тутъ нбтъ п не можетъ быть никакого вопроса пли какъ будто бы этотъ вопросъ самъ собой разрешался. Въ У1-й ЭннеадЪ (9, гл. III и IV) онъ шипеть: «каждый разъ, когда душа приближается къ безформенному етгйго»), она, не будучи въ состоянш постичь его, т. к. оно не пмъетъ опред-влен-ности и не подучило точнаго выражешя въ отлпчающемъ его типе — бт,жнтъ отъ него п боится, что она стоить передъ «ничто» (1?оХ«<г8«кп хкё уоЗйтол и. г, оС8Ь гугО. Вт. присутетвш такпхъ вещей она смуща-ется и охотно спускается долу... Главная причина нашей неуверенности (происходить) от того, что постпжеше единаго (т. е. истина откровешя) дается намъ не научнымъ знашемъ (Ыот%щ и не размыш-лешемъ (>дтс) какъ знаше другпхъ пдеальныхъ предметовъ (та ЗД« чщга), но причастаемъ (г,«рои<т1«) ч4мъ то высшпмъ, ч-Ьмъ знаше. Когда душа прюбретаетъ научное знаше предмета, она удаляется от единаго (т. е. опять же отъ истины откровенной) и иерестаетъ быть единымъ: пбо всякое научное знаше предполагаетъ основаше, а всякое основаше — предполагаетъ множественность (1оуо 5 у&р Ьппгрщ
тпХка Ък о )оу,.:).»
Это значить, что Плотинъ пзменяетъ основному завету своего божественнаго учптебя, онъ отрекается отъ Хвуоо-'а, становится, въ термпнахъ Платона рыпйвуо^омь, ненавистникомъ разума. — П.та-тонъ, ведь, училъ, что стать мпсологосомъ — величайшее несчастье, какое можетъ приключиться человеку. Да и самъ Плотинъ говорила — и эти слова постоянно повторяли его ученики и последователи — у-оуг, оЗ» /оуо; у.га тгхгта Хоуое — ВЪ нача.ТБ разуМЪ, И
все разумъ (111. 2. 15).
Какъ же, если разумъ есть начало всего и все — есть разумъ, и, если величайшее несчастье — отречься отъ разума и возненавидеть его, какъ же, спрашивается, могъ Плотинъ столь восторженно воспевать свое «Единое» и последнее съ ними сопрпкосповеше? II где былъ, чего смотре.тъ законъ противореч1Я, тоже «с/Л Даже вфхюгпац та™ хрх ш '' — самое непоколебимое начало?
Думаю, что обойти этотъ вопросъ никакъ нельзя. II тоже думаю, что новешше коментаторы Плотина напрасно такъ усиленно стараются доказать, что Плотинъ никогда отъ разума не отрекался и все время, когда размышлялъ и записывалъ свои размышлешя, не сво-дилъ глазъ съ закона протпвореч1Я. Повидимому, прозорливее мо-лодыхъ п ближе къ истине былъ старпкъ Целлеръ. Онъ не побоялся сказать: ез з1еЫ тН с!ег §апгеп ШсЫип§ <1ез ЫаззЬаеЬеп Бегл-
кепз 1Ш ХУЫепэргисЬ ипй ез 1з1 ете еп15сЫес1епе АппаеЬе-гипо ап сНе опегйаНзсЬе Се1з1е8\уе18е, луспп Р1о1т пасЬ йет Уог§ап§е етез РЫ1о <1аз 1ея1е 21е1 с!ег РЬПозорЫе пиг ш ет-ег зсЛсЬеп АпзсЬаиипд (1ез ОоеШсЬеп ги Гте1еп л\ч>188, Ье1 луе1сЬег а11е ВезНттШек с!ез Бепкепз шн1 а11е КЛагЬей с!ез 8е1Ь81Ьелуи8{9е1П8 Ю тузНзсЬег Екз1а8е уегзсЬ^п^.е! (V, 611). Въ другомъ месте Целлеръ выражается еще сильнее: йет РЬИозорЬеп (т. е. Плотпну) 181 с1аз ипЪесНп§1е Уег1гаиеп ги зетет Бепкеп лег1огеп г>е^ап§сп (V, 482). Целлеръ правъ, безусловно правъ. Плотинъ, тотъ Плотипъ, который столько разъ и такъ страстно нревозносилъ разумъ и мышлеше, потерялъ довтф^е къ разуму, сталъ, вопреки завету Платона, ратоЪаувр'ажь — нена-вистнпкомъ разума...
Фактъ значешя необычайнаго. II жаль, страшно жаль, что Целлеръ, умът.шш подметить, не захотЪлъ вдуматься или повнимательней всмотреться въ такое исключительное явлеше и даетъ ему шаблонное объяснете ссылкой на вдояте Филона и восточныхъ умона-строенш! Я не стану здесь касаться вопроса, зналъ ли Плотинъ Филона и былъ ли онъ посвященъ въ тайны восточной мудрости. II не потому что не располагаю достаточнымъ м-встомъ, а единственно потому, что считаю этотъ вопросъ празднымъ и безразличными Можетъ быть п зналъ — но, ведь, зналъ онъ тоже в классическую философш. И еще многое «зналъ». II зналъ, конечно, какъ никто другой, что говорн.тъ Платонъ о рсго/оу^'Ъ и Аристотель о закон* противорт.-Ч1Я, которымъ однпмъ только и держится всякая ясность и определенность п власть котораго, въ свою очередь, только п держится отчетливостью и ясностью. Что же могло впушпть ему дерзновенную мысль отказать въ повпновенш величайшему пзъ самодержцевъ — рг/Звиыгягя Ыт ис,уы-Л1 Какъ решился онъ, забывъ предостережешя Платона, обречь себя на жалкое существоваше ркяЛоуос'а? Неужели писашя Филона пли дошедппя до него пзрт>чешя восточныхъ мудрецовъ?