кими и эксцентричными исклю ченнями, никогда не был, чисто «художественный» формой. От «Рппсезче с!е СДёл'еч* до Пруста он всегда стремился вобрать элементы познавательные, объяснительные — растолковывать и расширять наше знание, оценивать явления — психологические, социальные, исторические. Изображение «обществен ных типов» у Тургенева . толкование исторического процесса у Толстого, оценка моральных основ провинциального дворянства у Щедрина, были законными частями в сложном составе романа. Теперь и историки признают исторический роман цепным средством исторического познания, — и он возрождается уже не как популяризация готовых знаний, а как самостоятельный прием понимания прошлого. Новый исторический роман будет отделом истории в той же мере, что и художественной литературы.
Зарубежному читателю естественно сравнивать Тынянова с Алдановым. II тот и другой стремятся к историческому роману, понятому именно как пограничное явление между искусством и истолкованием прошлого. Но отношение к прошлому у них совершенно разное. Ал-данов идет от Толстого для которого индивидуальное разнообразие прошлого бессмысленно, историческое становление не представляет ценности, и вся история сводится , в конечном счете, к суете сует. Алданов <ке историчен» в том смысле, что для него неинтересна историческая индивидуальность эпохи; его интересует не то что отличает прошлое от настоящего, а то, что их сближает. Поэтому, несмотря на очень большую и и добросовестную эрудицию индивидуальности эпохи он дать не в состоянии. Но неизменное в потоке времени он видит и дает. На человеческую индивидуальность он очень зорок, и некоторые его фигуры останутся памятны: Алдановского Суворова — например, нельзя
1.1:1;,ЦШГ1> АФИН
не признать великолепным до-стиженизм. Но в этом Суворове нет ничего неотделимого от его времени, и он мог без изменений перенесен в обстановку скажем, Ледяного похода, как Толстовский Кутузов мог бы быть перепесен в обстановку крымской кампании.
В противоположность Алдано-ву , Тынянов определенно «историчен»: для него двадцатые годы неповторимы и непохожи па двадцатый век; вместе с тем он остро чувствует течение истории, неповторяющийся и непрекращающийся поток исторического изменения. Тынянов. надо заметить, один из наиболее видных историков литературы формальной школы; но моему мнению самый тонкий и чуткий изо всех формалистов. Т\го книга о «Стихотворном Языке», несмотря на отпугивающий жаргон, совершенно выдающаяся работа, и его недавнее исследование о Катенине и том же Кюхельбекере (Сборник «Пушкин в Мировой Литературе-, Лента-град, 1926) методологически лучший образен «формального метода». «Кюхля>, сразу заметно, книга начинающаго. Недостатки ее слишком очевидны — плохо расчитанные пропортши (особенно скомканность первых глав); явная спешка (повидимо-му издатель торопил к юбилею декабристов); невыработапный. срывающийся хотя в основе правильно намеченный , стиль; одно-сторонее (почти исключительно литературное) знакомство с эпохой, сказывающееся в дилетантски претенциозных рассуждениях о 14-ом декабря. Несмотря на это «Кюхлю» надо признать выдающимся явлением. Эпоха декабристов представлена с большой зоркостью, зоркостью одновременно исторической и художнической. Движение времени передано с убедительностью. Кюхельбекер дан как целое существование 1Ш \\ 7 егс1еп. в росте и увядании, — это уже ручается за подлинное дарование художника. Эпизодические лица, иногда слегка намеченные удач-
но угаданы, — у них есть физиономия, это не тени и не марионетки, хотя они и не уплотнены до полной человечности. Пуш кин, в частности, кажется мне особенно удавшимся. .
Из отдельных глав книги особенно хороша последняя — "Ко-* нец»*) в ней особенно ярко выступает историческая интуиция, автора,— постепенное, медленное , но неизбежно нарастающее умирание декабристов в глухой пустыне Николаевского царствования производит впечатление глубокое и безысходное. Этой конец в большой традиции русской литературы, — и неслучайно что он заставляет вспоминать о «Рудтге» и «Обломове» выросших в те самые «года глухие», когда умирал Кюхельбекер. После книги Тынянова, Вильгельм Кюхельбекер, чистейший п благороднейший из русских Дон-Кихотов, станет, я уверен , на всегда родным и близким русской памяти.