Въ псторш философш таия объяснешя очень въ ходу. Но, по мне, они были бы уместны только въ томъ случае, если бы псторья философш ставила себе целью изучать творешя бездарныхъ и по-средственныхъ фплософовъ. У такихъ, въ действительности, прочитанная книга определяетъ собой многое, даже все. Но говорить по поводу Плотина объ пдейныхъ в.йятяхъ — совершенно недопустимо. «Идеи» ПлотиЕа выросли непосредственно изъ его собственных!, ду-шевныхъ пережпванш, изъ того, что онъ своими глазами впделъ, своими ушами слышалъ. И, если онъ дерзнулъ вступить въ борьбу съ «за-кономъ протпвореч1я» или обречь себя на участь {линйо^'а, то вовсе не потому, что до пего кто то где то уже такое дерзновеше иро-явилъ. Тутъ прнчпны были более глубоыя и несравненно более важ-ныя.
Порфирш, бшграфъ и ученикъ Плотппа, озабоченный — какъ и все бшграфы и преданные ученики, больше всего темъ, чтобъ обез-печить своему учителю благоговейное удпвлеше потомства, разска-зываетъ намъ много разныхъ подробностей о его лспзпн. Плотпнъ
1ЕИСТ0ВЫЯ Р-БЧН
былъ очень безкорыстнымъ, очень честнымъ; очень умнымъ и на-блюдательнымъ чедовекомъ. Онъ пользовался псключптелышмъ до-в*р1емъ и любовью въ той среде, къ которой онъ принадлежать — и потому его охотно назначали опекуномъ надъ малолетними сиротами, выбирали въ третейские судьи, спрашивали у него въ трудныхъ случаяхъ совътовъ и т. д.. И всегда обращавпиеся къ нему оставались имъ довольны. Имущество малолт>тнпхъ сохранялось, страдавши! подагрой сенаторъ излечился отъ своей болезни и даже важная дама, у которой пропали драгоценности, благодаря Плотину, узнала, кто эти драгоценности похптплъ. Нужно думать, что все, разсказан-пое Порфир1емъ, правда. Наверное, Плотинъ не соблазнялся вверявшимся ему чужимъ богатствомъ, вероятпо тоже его советы пошли на пользу и сенатору и даме. И, несомненно, что все знавнне его люди, какъ и его наивный бшграфъ, думали, что эти практическая добродетели Плотина паходплпсь въ непосредственной связп съ его философией. Даже больше того — вполне вероятно, что потому именно и ценплп такъ его философш, что она, какъ говорятъ, оправдывалась жизнью философа. Въ новое время то-же повторилось и со Спинозой. II его философ1я многпмъ импонпруетъ прежде всего въ виду того, что Спиноза былъ человекомъ образцовой жизни. Но, ведь, наверное среди современнпковъ Плотина въ Риме можно было найти — не скажу много, но десятки людей, которые такъ же добросовестно управляли чужимъ пмуществомъ, такъ же хорошо давали советы и были такъ же наблюдательны, какъ и Плотинъ. И въ Голландш въ XVII столетш тоже мы могли бы найти людей столь же безкорыст-ныхъ, нетребовательныхъ и «спокойныхъ». какъ Спиноза. Но философами они не были. Можетъ лучше было бы, если бы памъ поменьше разсказывали о добродетеляхъ Плотина и Спинозы. Добродетели ихъ ушли вместе съ ними въ могилу — а остались ихъ сочинешя, который нужно расшифровать п который не становятся менее загадочными благодаря сообщаемымъ ихъ •бюграфами сведешямъ. Эти сведешя такъ же мало годятся для насъ, какъ и соображешя о вл1янш Филона 1удейскаго пли восточныхъ мудрецовъ.
Тотъ же ПорфпрШ сообщаетъ памъ, правда — между прочимъ, какъ будто бы объ этомъ и говорить не стоило, что его учитель никогда не перечитывалъ того, что писалъ. И опять такп, словно за-тбмъ, чтобъ будупце читатели Плотина не слпшкомъ задумывались надъ этой странностью — тутъ же ирибавляетъ и объяснеше: не перечитывалъ — потому, что глаза у него были слабы. Не знаю, какъ такое объяснеше могло кого бы то ни было удовлетворить. Слабые глаза — но, ведь, у Плотина было не мало учениковъ и друзей со здоровыми глазами. Тотъ же Порфпрги — да и друпе, во время от-лучекъ Порфпр1я — могли бы предоставить въ распоряжеше учителя свои глаза. Но, видно, Плотину глаза — ни свои, ни чуж1е — не были нужны. И не нужно было, нельзя было перечитывать однажды написанное. Такое не приходило въ голову добросовестному Порфп-рш? А межъ темъ, это — единственно допустимое объяснеше. Плотинъ не перечитывалъ того, что писалъ, такъ какъ два раза одно и
Л. ШЕСТОВЪ
тоже ему нельзя было ни передумывать, ни повторять. И, ведь, въ самомъ деле — мы только что слышали отъ Плотина, что то «главное», что служить предметомъ филоеофш не выносить определенности, какъ и, наоборотъ, наше обыкновенное мышлеше не выносптъ безформенности. Когда душа приближается къ настоящей реальности — ею овладеваете ужасъ, ей кажется, что она погружается въ ничто, что она гпбнетъ. И, наоборотъ, когда последнюю, высшую реальность мы пытаемся захватить въ сети нашпхъ точныхъ и яс-ныхъ высказыванШ, готовыхъ и привычныхъ категорш, она вытека-ютъ изъ нихъ, какъ вода изъ рыбачьяго невода, когда его извлекают изъ воды, — она превращается на нашихъ глазахъ'въ страшное «ничто». Плотинъ не перечптывалъ своихъ писанШ ■— это, конечно, такъ. Но не глаза ему мешали. Плотинъ могъ писать то, что писалъ только при томъ ус.товш, что ему самому никогда не придется перечитывать написанное. Ибо, если бы онъ решился пли былъ почему либо принужденъ перечесть написанное, то онъ самъ долженъ былъ бы произнести надъ собой тотъ прпговоръ, который ему вынесъ че-резъ полторы тысячи лътъ Целлеръ, сказать себе, что онъ потерялъ довт>р1е къ разуму.