III
Скажутъ — мое предположеше не только не разр-вшаетъ трудности постижешя Плотина, но, наоборотъ, какъ бы подчеркиваетъ невозможность какого бы то ни было разрешешя. Плотинъ могъ писать то, что онъ писалъ только въ томъ случае, если онъ не перечитывалъ написаннаго пмъ, — но какъ же тогда быть намъ, его отдаленнымъ читателямъ? Въдь чтобъ узнать мысль Плотина — приходится изучать его писашя, т. е. перечитывать ихъ не разъ, и не два — а очень много разъ, и искать у него какъ разъ той определенности, которой онъ всячески старался избегать. Иначе выражаясь, изучать Плотина — значитъ убивать его. Но не изучать — значитъ отказаться отъ него. Что же делать, какъ выйти изъ создавшагося безсмысленнаго положешя? Повпдимому, выходъ только одинъ — тотъ, который на-шелъ самъ Плотинъ: хоть у насъ глаза здоровые, нужно читать, но нельзя перечитывать его сочинешя. Т. е. не нужно искать у него единства мысли. Не нужно искать и убедительности, доказательности. Нужно сказать себе, что все «доказательства», приводимый имъ въ его писашяхъ, только неизбежная дань школьной традищи. Плотинъ былъ «профессоромъ», Плотинъ былъ «писателемъ» и, стало быть, этимъ самымъ обязывался говорить только то, что можетъ быть и должно быть признано всеми, кто у него учился, т. е. слушаетъ его или читаетъ его книги. И Плотинъ былъ велпкимъ философомъ — стало быть, то же, мысль его должна черезъ века и даже тысячелепя сохранить свою силу и принуждать всехъ къ покорности. Въ этомъ, только въ этомъ — т. е. въ силе и способности прпнудпть, подчинить, покорить себе все видятъ основной прпзнакъ истинности мысли. Оттого всякая мысль нщетъ и добивается определенности. Ибо подчи-
НЕИСТОВЫЯ РЪЧИ
ниться можно только строгпмъ п определеннымъ требовашямъ; и наоборотъ — таыъ, где н'Ьтъ точности и определенности, тамъ не мо-жетъ быть рт>чп о принуждены, тамъ начинается то царство свободы, которое уже совсЬмъ не отличается отъ кенавистнаго людямъ произвола. Тамъ нътъ уже никакой надобности перечитывать однажды написанное, ибо тамъ ньтъ тоже никакой надобности не только другихъ, но и самого себя принуждать повторять то, что было уже однажды сказано и сглаживать «протпвореч1я» въ свопхъ высказывашяхъ. Тамъ «наше» т. е. йгкгсчил — есть и-/ос, а Цю? — есть та предательская множественность, которая преследовала Плотина во всю его жизнь.
Конечно, и слово «множественность» не им'Ьетъ у Плотина той определенности, которую нанизываютъ ему те, кто вопреки его примеру или. если хотите, завету непрерывно «перечитываютъ» (изу-чають Филологически) его сочинетя и стремятся сделать его философию достоятемъ всего человечества. Какъ все почти плотиновсия слова и это слово, «допускаетъ» разныя толковашя или, лучше сказать, заключаетъ въ себе много смысловъ. Да какъ могло быть иначе, когда, съ одной стороны ему надо было сказать «несказанное», а съ другой стороны, его «система» хотела впитать въ себя все элементы, пзъ которыхъ слагалась греческая философия въ течение своего уже тысячелетняго существовашя? «Несказанное» для техъ, кто его вообще принимаетъ въ серюзъ, можетъ быть выражено только въ томъ случае, если слова, въ которыя его облекаютъ, такъ же изменчивы, многое мысленны и мимолетны, какъ и оно само. А «примирить» Аристотеля съ Плдтономъ или Платона со стопками (какъ эхо делалось въ шко.г1> Плотина) не значитъ-ли заранее отказаться отъ всякаго «учета»'.' II не правъ-ли былъ учитель Плотит, м1;шечнпкъ Аммонш, запретивши ученикамъ оглашать свое уче-ие? II (амъ Плотинъ, ослушавшШся учителя, не внушалъ ли намъ, что правило элевзинскихъ мудрецовъ — открывать тайны только посвященнымъ, имело глубочашпш смыслъ? II все же онъ разрешилъ своимъ ученикамъ опубликовать свои сочинетя, которыхъ онъ никогда не перечитывалъ, которыя онъ, быть можетъ, не написалъ бы, если бы остался веренъ самому себе — ведь и въ самомъ деле онъ началъ писать, когда ему уже исполнилось пятьдесятъ летъ.