«Зач1;мъ онъ Шжвть отъ меня? Онъ — братъ мой». ' Кто въ пстор1ЯХъ Ассирш видалъ, какъ со связанными за спиною руками пленникъ стоитъ передъ победившимъ царемъ на коленяхъ, а ассиршскш царь, иоднявъ копье, выкалываетъ ему глаза, и вместе прпметъ во внимание, что перепменоваше «врага» въ «брата своего» произошло въ туже самую эпоху, тотъ оцбнитъ вею разшщу въ душевномъ строе одного и другого. И пойметъ, почему я упорно называю «утеше-шемъ» то особое чувство, какое льется на душу читателя отъ исторш этого единственнаго народа.
И онъ — проклятъ.
Но тогда что-же случилось, почему мы также ненавидимъ этотъ народецъ, какъ ассир1яне ненавидели своихъ враговъ. И, оглядываясь на цивилизацию нашу, ае нодумаемъ-лн о ней еъ печалью ,строкъ, ека-занныхъ Алексьемъ Толстымъ:
Лсстцмяне шли какъ на стадо волки,
Въ багреце нхъ и въ злате еЬвдв полкп,
В. РОЗАНОВ
И безъ счета ихъ копья сверкали окрестъ,
Какъ въ волнахъ Галилейскихъ мерцаше зв'Ьздъ.
Словно листья дубравные въ лътше дни, Еще вечеромъ такъ красовались они; Словно листья дубравные въ вихр-в зимы, Ихъ къ разсвт>ту лежали развеяны тьмы.
Ангелъ смерти лишь на-вт>теръ крылья простеръ И дохнулъ имъ въ лицо, и померкнулъ ихъ взоръ, И на мутныя очи палъ сонъ безъ конца, И лишь разъ поднялись и остыли сердца.
Вотъ расширивший ноздри, повергнутый конь, И не пышетъ пзъ нихъ гордой силы огонь, И какъ хладная влага на брегг. морскомъ, Такъ предсмертная ивна бт>лт>етъ на немъ.
Вот и всадникъ лежитъ, распростертый во прахъ, На бронь его ржа, и роса на власахъ; Безответны шатры, у зяаменъ ни раба, И не свищетъ копье и не трубить труба.
И Ассирш вдовъ слышенъ плачъ на весь М1ръ,
II во храм* Ваала низверженъ кумиръ,
II народъ, не сраженный мечомъ до конца,
Весь растаялъ, какъ снЪгъ, передъ блескомъ Творца!
И вотъ народъ, который всем1рно былъ угвшителемъ всвхъ скорбныхъ, утомленныхъ, нуждающихся въ свт>гв душъ, — теперь во тьмт>, и не только самъ безъ утБшешя но пинаемъ и распина-емъ... Что-же, что такое случилось? Явно — случилось въ планетъ и въ судьбахъ человечества?
Ежедневность
Булочки, булочки... Хлвба пшеничнаго... Мясца-бы немного...
Это ужасное замерзаше ночью. Страшныя мысли приходить. Есть что-то враждебное въ стихш «холода» — организму человеческому, какъ организму «теплокровному». Онъ боится холода, и какъ-то душевно боится, а не кожно, не мускульно. Душа его становится грубою, жестокою, какъ «гусиная кожа на холоду». Вотъ
АПОКАЛИПСИС НАШЕГО ВРЕМЕНИ
вамъ п «свобода человеческой личности». Нбтъ, «душа свободна» — только если «въ комнагЬ тепло натоплено». Безъ этого она ^е свободна, а боится, напугана и груба.
Впечатленья еды теперь главный. И я заметилъ, что, къ позору, и господа и прислуга это равно замт>чаютъ. И уже не стыдится бедный человекъ, и уже не стыдится горь-юй человекъ. Проехавъ на дняхъ въ Москву, прошелся по Ярославскому вокзалу, съ грубымъ желашемъ видеть, что ■бдятъ. Провожавшая меня дочь сидела грустно, уткнувшись носикомъ въ муфту. Одинъ солдатъ, вывернувъ изъ тряпки огромный батонъ (витый хлБбъ пшеничный), разломилъ его широкпмъ разломомъ и на-чалъ ■есть, даже не понюхавъ. Между тт>мъ пахучесть хлеба, какъ еще пахучесть мяса во щахъ, есть что-то безмерно неизмеримее самаго напитатя. О, я понимаю, что въ жертвеннике Соломонова храма были сделаны ноздри и сказано, — о Бот сказано, — что онъ «вдыхаетъ туки своихъ жертвъ».
Солнце
Заботится-ли солнце о земле?
Не изъ чего не видно: оно его «притягиваетъ прямо пропорционально массе и обратно пропорцюнально квадратамъ разстоя-нш».
Такимъ образомъ 1-ый ответь о солнце и о земле Коперника былъ глупъ.
Просто *- глупъ.
Онъ «сосчиталъ». Но «счетъ» въ применены къ нравственному явление я нахожу просто глупымъ.