Какъ распутать все эти протпворечгя? Но вотъ вопросъ: необходимости пхъ во что бы то ни стало распутывать? Конечно, если хотеть впдеть въ Плотине «учителя» — какпмъ онъ и былъ на самомъ деле — то, ничего не поделаешь: придется распутывать, плп хоть притвориться, что распутываешь. Но, если забыть объ его учительстве, какъ и о техъ его добродетеляхъ и талантахъ, о которыхъ намъ разсказалъ преданный ему Порфиргй? Ведь иной разъ забыть не менее полезно, чемъ припомнить. Сказать себе, что, вопреки всемъ, дошедшимъ до насъ сведЬшямъ, Плотинъ никого не обучалъ, никого не опекалъ, никакими имуществамп не управлялъ, никакихъ сена-торовъ не пзлечпвалъ и т. д.. II что онъ вовсе не такъ былъ озабоченъ темъ, чтобъ мприть Платона съ Аристотелемъ. Что вся эта область — есть область «множественности» — ему, Плотпну, чуждая и далекая.
Л. ШЕСТ01
Что это сопъ душп, еще всецело погруженной въ тело и что настоящая жизненная задача Плотина состояла совсвмъ не въ томъ, чтобъ самому спать и другимъ давать спать, но что настоящему своему де-лу онъ могь отдаваться только въ те редк1я мгновешя (а вовсе не часто — -о/}.**!.: — вааяь онъ самъ говорить), когда, неизвестно почему и какъ, онъ «вдругъ» приближался къ чему то такому, о чеме вев наши знашя говорятъ, что это есть только чистое «ничто»!
Конечно. — ни съ «учешемъ» Платона, ни съ философией Аристотеля и еще менее стоиковъ все это не имеете ничего общаго. Ибо все это есть прежде всего не учете т. е. знаше, держащееся на до-статочномъ основаши. И, стало быть, посколько последующая поко-лвшя усвопли себе Плотипа, они усвоили то, чего у Плотина не было. Можно, конечно, повторять слова, фразы — можно даже целыя страницы илп главы пзъ эннеадъ повторять пли воспроизводить, какъ делали прославленные отцы церквп и мистики. Историки могутъ но этому поводу разсуждать объ историческомъ значенш Плотина, а насмешливые люди могутъ поддразнивать, что элевзпнскгя и иныя тайны перестали быть тайнами...
Но, все это не должно насъ смущать. Сущность тайны въ томъ, что ее «открыть» никакъ нельзя илп, лучше сказать, сколько не открывай ее, все останется тайной. II историческое значеше Плотина
— призрачно. Онъ вл1ялъ и могъ в.нять лишь въ той мере, въ какой его слова истолковывались согласно преходящимъ нуждамъ и за-просамъ той илп иной исторической полосы. А ведь нужды п запросы человечесшя вовсе не въ томъ, чтобъ пробудиться отъ сна. Наобо-ротъ,людп хотять спать и всячески устраняютъ то, что мешаете спокойному сну. Нужно устранить и противоречгя между учешемъ Платона, Аристотеля и стоиковъ. Ибо противоречия безпокоятъ, будятъ, напомпнаютъ о томъ, что хочется позабыть... Оттого столько говорятъ о «положительныхъ задачахъ философш», оттого веякШ фплософъ. не только самозванецъ, который делаете изъ философш профессш. но и настоящШ, какъ Плотинъ, принужденъ являться на люди, какъ учитель: пначе онъ не можетъ оправдать себя предъ ближними и даже предъ дальними.
Но вотъ — Сократъ, котораго самъ Богъ прпзналъ мудрейшпмъ изъ людей — Сократъ называлъ себя оводомъ или шпорой (рйш^)
— т. е. впделъ свое назначете не въ томъ, чтобъ успокаивать ближ-нихъ, давая имъ готовый решетя всвхъ тайнъ и загадокъ жизни, а въ томъ, чтобъ отнимать спокойств1е у твхъ, кто собственными силами научился не видеть въ жизни ни тайнъ, ни загадокъ. Сократовское «я знаю, что ничего не знаю», вовсе не было «протей», какъ насъ пр1учили думать. И завете дельфШскаго бога — «познай самого себя» тоже не значплъ, что человеку дано познать самого себя. Въ Дельфахъ людямъ были уготовлены не разгадки старыхъ загадокъ, а новыя загадки. Это всемъ было известно, и все таки въ труд-ныхъ случаяхъ жизни люди запрашивали оракула, словно какая то непонятная сила толкала нхъ какъ разъ туда, где имъ суждепо было вапутаться. Въ довершете всего — Сократовскгя демопъ, который.
НЕИСТО выя р-вчи
конечно, былъ жпвымъ воплощетемъ «ирращональнаго остатка» и долженъ былъ бы гбмъ, кто впд-Ьлъ въ Сократ* всезнающаго учителя, служить свидетельством^ что философия имеетъ не только сво-имъ началомъ, но тоже и концомъ не епокойстъче, а безпокойство. Судьи, разбнравпие дело Сократа, очевидно, догадались, кого они судили и въ этомъ смысле оказались куда более чуткими, чъмъ наши современники, стараюпцеся оправдать Сократа отъ взведенныхъ на него обвиненш илп, на худой конецъ, по примеру Гегеля, видеть въ «судьбе Сократа» д1алектическШ, неизбежный моментъ развитая идеи. Все это не такъ, какъ объясняютъ историки. Все это, съ одной стороны, много проще, а съ другой — много непостижимее. Проще — ибо Сократъ действительно былъ повппенъ въ томъ, за что его преследовали — т. е. онъ, действительно, развращалъ юношей и на са-момъ дт>.тб не прпзнавалъ боговъ, которыхъ чтили греки. Развра-щаетъ юношей не только тотъ, кто пр1учаетъ ихъ къ праздности, пьянству и т. п.. Есть видъ «разврата»много более раздражающш, чъмъ пьянство и праздность. И непочтете къ прпнятымъ богамъ совместимо съ глубокпмъ и шкрепннмъ устремлетемъ къ тайнамъ иного м1ра. Сократъ, въ своей защитительной речи нисколько не оправдывался отъ предъявленныхъ ему обвинешй: онъ откровении самъ называлъ себя оводомъ, онъ ссылался на своего демона, а не на т!;хъ боговъ, которымъ приносили жертвы его сограждане. Но, ведь Лнитъ съ Мелитомъ ни о чемъ другомъ и не говорили. Такъ что, если бы памъ пришлось теперь пересмотреть дело Сократа, и, если бы, къ тому, мы знали, что оправдательный приговоръ воскресить его къ жизни и дастъ ему возможность такъ же отравлять наше существо-вате, какъ онъ отравлялъ существоваше своихъ современниковъ, мы бы, не колеблясь, вынесли ему тотъ же приговоръ, который ему былъ вынесенъ 2500 летъ тому назадъ. II убедились бы, что вопреки Гегелю, «духъ» нисколько за этотъ огромный промежутокъ времени не развился и не подвинулся впередъ. «Безпокойство» было и осталось по настоящш" день темъ, чего люди больше всего боятся. II демоновъ, и оводовъ люди истребляли и всегда б/дутъ истреблять со всей без-иощадностыо, па которую они способны.