АПОКАЛИПСИС НАШЕГО ВРЕМЕНИ
Розенблюмъ, въ Луг*, въ 1910 г- Я думала, онъ нъмецъ. Разепро-^пдъ — еврей. Когда разбиралось дело Данченко («Де-Ласси и Ланченко»), пришлось при экспертизе опросить какого-то врача -еврея, и онъ сказалъ серьезно: «Я вообще привыкъ думать, что русскы1 врачъ есть достойное и нравственное .ним». Я такъ былъ лораженъ обобщенностью вывода и твердостью тона. И за всю жизнь я былъ поражаемъ, что не смотря на побои («погромы») взлядъ евреевъ на русскихъ, на душу русскую, на самый даже несносный характеръ русскихъ — уважителенъ, серьезенъ. Я долго (мнопе годы) прпппсывалъ это тому, что «евреи хотятъ еще больше развратиться русскпмъ»: но покоряётъ дъло истине своей, п я въ конце концовъ вижу, что ото — не такъ. Что стояло безумное оклеветаше въ душе моей, а на самомъ дълъ евреи уважительно, любяще и трогательно относятся къ русскимъ, даже со стран-нымъ противъ европейцевъ иредпочтетемъ. И на это есть причина: среди «свинства» русскихъ, есть правда одно дорогое качество — ■интимность, задушевность. Евреи — тоже. И вотъ этого чертою они ужасно связываются съ русскими. Только русскШ есть пьяный задушевный человъкъ, а еврей есть трезвый задушевный человъкъ.
Огромный красивый солдатъ, въ полу-сумраке уже, говорилъ мнт.:
— Еакъ отвратительно... Какъ отвратптеленъ тонъ заподоз-ривашя среди этого Совета солдатскихъ п рабочихъ депутатовъ. Я прншелъ въ Тавричесшй Дворецъ и не вт,рю тому, что вижу... Я лрпшелъ съ верою въ народъ, въ демократию-..-
Так какъ я пришелъ «безъ веры», то горячо и как бы «хватаясь за его руку», спросилъ у него:
— Да кто вы?...
— Солдатъ изъ Финляпдш... Стоимъ въ Финляндш... Я, собственно, еврей...
— Я — русскШ РусскШ изъ русскихъ- Но я хочу васъ поцеловать. — И мы крепко поцеловались.
Это было, когда я захот4лъ посмотреть «солдатскихъ депутатовъ» въ мартв пли апреле 1917 года»
Въ томъ же месяце, но много позже:
Уголъ Литейной п Бассейной. Трамвай. Переполненъ. И старается пожилой еврей съ женою сесть съ передней площадки, такъ какъ на задней «впеятъ». Я осторожно и стараясь быть не очень замЪтнымъ — подсаживаю жену его. Когда вдругъ схватилъ меня за нлечо солдатъ, очевидно не трезвый («ханжа»):
-— Съ передней площадки запрещено садиться. Разве ты не «наешь?!!!
— Я всегда поражался, что эти господа и вообще вся росешс-кая публика, отменивъ у себя царскую власть «порывомъ», никакъ ве можетъ допустить, чтобы человекъ тоже «норывомъ» вскочилъ яа переднюю площадку вагона и поехалъ, куда ■ емг нужно. Оттол-
кнувъ его, я продолжалъ поддерживать и пропихивать еврейку, ска-.| завъ и еврею: — Садитесь, садитесь скорее!!»
Мотивъ былъ: еврей торопливо просилъ пропустить его «хоть! съ передней», ибо онъ сившилъ къ отходу финляндскаго поезда.! А всяшй знаетъ, что значить «опоздать къ поезду». Это значите «опоздать къ ооъду», и пошло разстройство всего дня. Я поэтому] и старался помочь.
Солдата закричалъ, крикнувъ и другимъ тута стоявпгамъ сад-| датамъ (« на помощь»): «тащите его въ компссар1атъ, онъ оскор 1 билъ солдата». Я, правда, кажется, назвалъ его дуракоыъ. Я сму-4 тился: «съ комиссар1атомъ я ко всякому объду опоздаю» (я тоаи| спъшилъ). Видя мое смущеше и страхъ, еврей вступился за мешн
— «Что же этота господинъ сдълалъ, онъ то.тько помогъ моей жеп*>. |
И вотъ, не забуду этого голоса, никогда его не забуду, потону] что въ немъ стоялъ ножъ:
— Ж-ж-пдъ прок-ля-тый... Это было такъ сказано.
И какъ музыка , старческое:
— Мы уже теперь вст. братья («гражданство», «свобода», — марта): зачъмъ же вы говорите такъ (т. е. что «и еврей, и русски!
— братья», «нт>тъ больше евреевъ, какъ чужыхъ и посторонних*»)*
Я не догадался. Я не догадался...
Я слышалъ всю музыку голоса, глубоко благороднаго п глу-| боко удивляющагося.
Потомъ уже, на завтра, и даже «сегодня» еще, я понялъ, чт> | мнъ нужно было снять шапку и почти до земли поклониться ему! и сказать: «Вотъ, я считаюсь врагомъ еврейства, но на самомъ д4-] лъ я не врагъ: «и прошу у васъ прощешя за этого грубаго солдата»!