IV
Думаю, что теперь намъ не будетъ казаться такъ страннымъ, что Плотпнъ до пятидесяти летъ ничего не писалъ а, когда началъ писать, не перечптывалъ паписаннаго. II то же, думаю, будетъ попятно, почему Порфирой, такъ близко стоявшш" къ Плотину, его другъ и ученпкъ, въ этпхъ странностяхъ учителя не могъ и не хо-телъ видеть ничего загадочнаго. Тайпа философш открывается только «посвященпымъ». И главная, самая непостижимая тайна, о которой разсказалъ намъ Плотинъ, повпдпмому, въ томъ именно и заключается, что последняя, а можетъ быть и предпоследняя истина дается намъ не какъ результатъ методическаго размышлетя, а прихо-дптъ извне, неожиданно — какъ мгшшвенное просветлеше (V III, 17,
НЕНСТОВЫЯ РЕЧИ
конецъ). Но, если это такъ, если правъ Плотпнъ, и философская истина не дается размышлешемъ, то ведь ей п «научиться» нпкакъ нельзя. Нельзя ее и проверить. Больше того: нельзя быть увт>рен-пымъ, что она, такъ - же, какъ и тъ истины, которыя даются раз-мышлешемъ, всегда п для всЬхъ равна и даже всегда равна для одного и того же человека. Можетъ быть Плотпнъ, «прикасаясь» или «причащаясь» истине, то впдълъ одно, то виде.тъ другое. Правда, объ этомъ Плотпнъ ничего не разсказываетъ.Даже, наоборотъ, онъ говоритъ такъ, что можно думать, что дъло обстоитъ совсЬмъ иначе, что непостоянство есть прпзнакъ явленш шра эмпприческаго, а въ М1РВ надъэмпприческомъ все всегда себе равно и перемены тамъ невозможны и недопустимы. Но, если бы было такъ, то почему все слова, все понятая, кактя мы нмъемъ въ нашемъ разпоряженш, совершенно неприменимы къ кару истинно действительному? Ведь, поел* Сократа, наши понятая такъ именно и создавались, какъ если бы пмъ суждено было выразить собой неизменное, а не изменяющееся. Даже Парменпдъ въ знати (Атпт,р|) цёнплъ возможность видеть подъ изменяющимися явлениями неизменную сущность. Платонъ, какъ известно, учплъ тому же. II Плотпнъ, въ этомъ отношенш прочно державшшея традицш Парменида и Платона, все изменяющееся ечнталъ несуществующимъ, а существующее — неизменнымъ. Даже то обстоятельство, что опъ последнее, высшее начало называетъ «единымъ», какъ будто свидетельствует^ что изменчивость въ гла-захъ Плотина есть порокъ, дефектъ бытая. Какъ же можно утверждать, что онъ, постигая или сливаясь со свопмъ «единымъ», могъ въ разное время испытывать разное? Не значитъ-лп это извращать «систему» Плотина?
Спору нетъ: съ системой Плотпна все, что я здесь говорю, ладится плохо. Но, ведь, задача наша вовсе не въ томъ, чтобъ найти у Плотпна систему. Система — есть илот,;*»,, а Ьпагг,^ — есть Уг/о;. Мы же помнпмъ, что последнее устремление Плотина въ томъ именно н состояло, чтобъ вырваться пзъ власти «уот'а. И, быть можетъ, въ его писатяхъ это самая поразительная черта — при чемъ, вопреки Целлеру, въ этомъ его устремленш нужно видеть не разрывъ его съ древней философ1ей, а скорей наиболее полное и смелое выражеше заданш, которыя ставила себе философ1я грековъ и, которыя, въ силу вышеупомянута™ закона судьбы или псторш, осуществить ей пе было дано. И Парменидъ, и Сократъ, и Платонъ — такъ же какъ и Плотинъ не добивались ни игкггг^ч, ни «-/«'а. Самъ Платонъ, который такъ прославлялъ «уо; — былъ, по своей прпроде, мнеологосомъ. Ибо, что такое "/'>/«, что такое ёхип-Ьш, Что такое та научная филоеоф1я, въ измене которой укоряетъ Плотпна Целлеръ?