Я приведу здесь небольшой отрывокъ изъ Эпнктетовскихъ дгатрибъ , въ которомъ сущность стоицизма выражается гораздо полнее, чемъ въ безконечныхъ ппсашяхъ Сенеки и во всехъ дошед-шпхъ до насъ стоическихъ разсуждешяхъ. «Вотъ, по истине, говорить онъ, жезлъ Меркур1я: къ чему ты не прикоснешься пмъ все обратится въ золото. Дай мшъ что хочешь — я все превращу въ добро
("О вЙЕЧ уЁре, хауш а-^'о ауиЛЬу, гог/.аш). ДаЙ Мне бО.теЗПП, СМврТЬ,
бедность, обиды, смертные приговоры — все обратится въ полезное, посредствомъ жезла Меркур1я» (01а1г. III. 20). Такъ иногда умелъ говорить Эппктетъ п вотъ въ чемъ последняя заветная мысль стоицизма. И не только Эпиктетъ и не только стопки такъ смотрели на задачи фплософш. Основная проблема философш всегда была онтологическая. Въ древности более открыто, въ наши днп -
но философы никогда не довольствовались ролью простыхъ «созерцателей», каковыми они слыли среди непосвященныхъ. Они, какъ Эпиктетъ, хотт>ли творить чудеса, т. е. изъ того, что есть самого не-прпгоднаго, нзъ отбросовъ жизни, даже изъ абсолютнаго ничто, делать самое лучшее, самое цънное. Всб знаютъ, что бедность, болезни, изгнаше, смерть — есть тотъ матер1алъ, нзъ котораго ничего сдълать нельзя — это, видь, самая непреложная, самая очевидная истина, оспаривать которую могутъ либо глупцы, либо безумцы. А Эпиктетъ, которому, конечно, отлично известно, что думаютъ «всб», безбоязненно говорить, что всб заблуждаются и торжественно заявляетъ, что онъ обладаетъ жезломъ Меркур1я, который свопмъ прпкосновешемъ иревращаеть самое безобразное и самое страшное — въ прекрасное, въ «добро»...
Мит. уже приходилось на это указывать, но здвсь пе безполезно будетъ повторить, что историки философш всегда недооценивали з начете стоицизма. На самомъ дълъ, вы не укажете нн одной философской системы, которая не была бы въ своей основъ и глубочайпшхъ корняхъ стоическою. Всъ философы, когда говорили объ испшъ, стремились къ всемогуществу. Всб искали жезла Меркур1я, прикосновение котораго превращаетъ что угодно — въ чистое золото. И, въ зтомъ смысл*, Плотинъ гораздо ближе къ Эпиктету, ч-Ьмъ къ Аристотелю и даже Платону. II онъ прежде всего стремился прорваться сквозь строй самоочевпдностей на просторъ свободнаго творчества. Вотъ почему въ его сочпнетяхъ, этикъ и теодпцеъ отведено такое выдающееся мъсто. Этика у. Плотина, какъ у Эппктета, какъ и въ новМшей философш, есть учете о возможности немотнвпровап-наго дъйств1я пли, лучше сказать, дъйствгя безъ причины. Оттого этика всегда хотъла быть автономной. Она не признаетъ «закона» достаточнаго основашя: у нея собственный «законъ». Обычно люди въ поступкахъ своихъ соображаются съ услов1ямн своего существо-вашя: человъкъ, по прпродъ своей, хочетъ быть здоровымъ и потому выбпраетъ себъ въ пищу, что для здоровья полезно; человъкъ хочетъ быть богатымъ. поэтому работаетъ въ погб лица, прпкапли-ваетъ на черный день; человъкъ хочетъ долго жить, потому избъга-етъ опасностей, ищетъ сильныхъ друзей и союзнпковъ и т. п.. Стоики, а за ними и Плотинъ, все такого рода «потому» презираютъ и отвер-гаютъ. Здоровье, богатство п т. д., т. е. то, чъмъ, повторяю, определяются поступки людей — для нихъ не могутъ служить достаточнымъ «основашемъ». Друпе, «безумцы» со всъмъ этимъ считаются, видятъ въ этомъ «добро», потому что сами они не умъютъ дълать добро, а берутъ его готовымъ нзъ рукъ природы. Эпиктетъ неустанно твердить, что все, сдъланное не сампмъ человъкомъ для человека совершенно безразлично. Важно только то, что имъ создается и потому находится въ его власти. II Плотинъ, когда «учить», что душа должна освободиться отъ тъла, если хочетъ проснуться къ свободъ, говорить то-же, что и Эпиктетъ. Онъ тоже отказывается принимать отъ природы пли даже изъ рукъ боговъ готовое «добро». Добро должно самому сделать, а что не можетъ быть сделано самимъ человъкомъ, то ни