Православный Восток пе пережил века схоластики, он пережил лишь Б патристики. Русское православие до XIX века не знало творческой бого-овской и философской мысли. Кн. Н. С. Трубецкой не без гордости при-
НКОЛЛИ БЕРДЯЕВ
писывает это туранскому элементу. Но в XIX веке, очевидно, туранский эле мент.ослабел, ну нас явилась творческая богословская и философская мысль Эту .мысль нередко обвиняют в слишком большой зависимости от германскою идеализма, особенно Шеллинга. Что же это за православная мысль, кого рая носит столь явные следы шеллингианства? То ли дело наше казенно» школьное богословие, которое носит явные следы западных схоластически учебников ц самого грубого рационализма и номинализма. Просветительств; и секуляризация петровской эпохи породили у нас стиль «ортодоксии»'.* смертельной враждой относящейся ко всякой «мистике». Ведь было время когда у нас в духовных ададемиях считалась «ортодоксальной» философ» Вольфа и почти предписывалась. От такого рода «ортодоксии» освободи германский идеализм. Русская религиозпая мысль XIX века делала дев аналогичное тому,которое делала греческая патристика, и она была первьш проявлением творческой религиозной мысли после восточных учителей церкви, после св. Григория Паламы. Русское средневековье прошло в сне мысли. Мысль занята была почти исключительно укреплением московского государства (инок Фнлофей, Иосиф Санин). У нас не было схоластики, потому' не было никакой мысли. А отсутствие всякой мысли есть самый верный спосо( остаться ортодоксальным. II когда наступило время мысли, тогда, подоби! тому .как греческие учителя церкви пытались оправдать и раскрыть ист христианства, пользуясь высшей философией своего времени — гречеев философией, главным образом платонизмом, русские мыслители XIX пытались продолжить дело оправдания и раскрытия христианской ис пользуясь высшей философией своего времени — философией германец главным образом Шеллингом. Ведь абсолютная истина христианства прелс ляется в человеческом сознании и претерпевает ограничения, свойствен этому сознанию. Человеческий элемент и Богочеловеческое подлежит раз» тию т разворачиванию, усложнению, просветлению, творческому процессу, равно как может омертвевать и разлагаться. Русская мысль XIX века большей степени утверждала свободу и творческую актшшость челов чем это делала восточная патристика. Это была попытка по христианскь по православному осмыслить опыт новой истории, соединяя верность святы Церкви с высотой творческого человеческого сознания своего времени Отсюда обвинения в гуманизме Хомякова, Достоевского, Бухарева, В*. Соловьева, Н. Федорова. Этому гуманизму противополагали отеческое, традиционное, консервативное православие («афонское», «фпларетовское»), которое не в меньшей степени заключает в себе человеческий элемент, но' человеческий элемент старый, и пришедший в состояние окостенения. Если свобода и творчество есть человеческий элемент, то в такой же степени еед человеческий элемент и власть, авторитет, принуждение. Авторитет в!
ЯССКАЯ РЕЛИГИОЗНАЯ МЫСЛЬ И РЕВОЛЮЦИЯ
ими же мерс утверждается через человека, как и свобода, но эти два нача-означают разные состояния человека, разные ступепи развития челове-еского сознания. И вместе с тем свобода не в меньшей степени может пре-щовать па божественность, чем авторитет. Русская религиозная мысль »ень остро, острее чем западная религиозная мысль, поставила внутри ристиапства • проблему человека и проблему космоса, проблему человече-«*го и космического преображения, преодолевая ив пдее богочеловечества в идее софийности твари и ложный монизм и ложпый дуализм. »,-русская мысль начала XX века в большей степени это сделала, чем усекая мысль XIX века. Антропология и космология, т. е : тайна творения, 8 были достаточно раскрыты в христианстве и раскрытие их есть творческая елигиозная задача. Вселенские соборы и учителя Церкви решали главным }разом вопрос тринитарный и христологический и не сделали всех необхо-ямых выводов из основного христологического догмата, не применили его человеку и человеческой истории. И вот русская религиозная мысль заклюют в себе великую проблематику христианского сознания, неведомую пред-швующим эпохам. Это есть проблематика о человеке и космосе, о свободе, творчестве, о смысле культуры, об отношении церкви к миру и восполне-ии церкви, о Царстве Божьем. С небывалой остротой была поставлена про-гема «внехрамовой литургии» (Н. Федоров), о реальном оперковленил жиз-и, о преодолении дуализма церкви и мира. В мистическом возрождении ачала XX века был преодолен бесплодный номинализм нашего школьного огословия, условный риторизм старого типа благочестия. Учение о Софии, оторое я во многих отношениях не разделяю, опасаясь в нем ослабления че-овеческой свободы и слишком растительного понимания христианства, поста-ило очень сернозную проблему об отображении и реальном присутствш, бо-(еелтенногб (божественной премудрости) в творении и этим наметило путь реодоления •дуалистического теизма школьного богословия, обезбожи-(Ёмпего творение. Проблематика русской религиозной мысли имеет огром-ое значение-ь.н для Западной Европы, которая все более начинает ею иштерееовываться. . .. ,