НЕИСТОВЫЯ РЬЧИ
ыа что не нужно. Совеешь, какъ Эппктетъ, онъ пренебрегаетъ не только богатствомъ, здоровьемъ, почестями — но и близкими, друзьями, даже отечествомъ. И, какъ известно, очень хорошо доказываетъ, что все это -— не блага, что все это призрачно и что только безум1е людей могло принять призрачное бьгпе за реальность.
И еще любопытная аргументация плотиновской этики, тоже такъ близкая къ аргументанцш стопковъ — Эппктета, Марка Авре.пя и более ранних!.. Плотпнъ безъ колебашя нринимаетъ положение, что целое больше своихъ частей и отсюда двлаетъ выводъ, что, если мы хотимъ постпчь жизнь, мы должны глядеть на м1ръ въ его ЦБЛОМЪ, и не считаться съ судьбами отд'вльныхъ шцивидуумовъ. И тогда то, что кажется ненужнымъ или дурнымъ выйдетъ и нужнымъ и хоро-шпмъ. Какъ на картине нужны не только свътлыя или ярыя краски, но тоже и темныя пли, какъ въ пьесе нужны не только добродетельные и прекрасные герои, но тоже и ничтожные и смешные. Эта излюбленная аргументащя стопковъ цбликомъ воспринята Плотпномъ и занпмаетъ въ его «систем*» центральное положеше. Судьбы отдъль-ныхъ людей не тревожать его или, лучше сказать, по его «ученш» никого тревожить не должны. Шелъ торжественный хоръ къ храму и по пути раздавн.тъ черепаху, которая была слишкомъ недогадлива и тяжела на подъемъ, чтобъ во время свернуть въ сторону — есть о чемъ тутъ безпокоиться? II если бы то была не черепаха, а чело-въкъ, скажемъ библейскШ 1овъ, то разве было бы больше «основашя» для безпокойства? Тутъ даже нътъ, не можетъ быть вопроса. Наши вопрошашя должны быть направлены въ иную совсъмъ сторону. Мы должны глядеть не на отдельные случаи, а на общее, на целое. Тогда мы добьемся того, что всего нужней, тогда мы добудемъ волшебный жезлъ Меркурия и будемъ творить чудеса — будемъ превращать и бедность, и изгнаше, и болезни, и даже самое смерть въ добро. Тогда этика станетъ на место онтологш и можно будетъ забыть объ 1овт> и его «непстовыхъ» ръчахъ.
VI
Теперь, думаю, будетъ уместно вспомнить Паскаля и его раз-мышлешя объ Эпиктетъ. Эпиктетъ былъ любимъйшпмъ философомъ Паскаля. Онъ цбни.ть въ немъ человека, который лучше другихъ по-нималъ идею долга. Посколько Эпиктетъ проповъдывалъ покорность судьбъ, готовность безропотно принимать отъ боговъ трудности жизни, Паскаль былъ всецело съ нимъ. Но все же что то отталкивало Паскаля отъ Эппктета. И это «что-то» онъ назвалъ очень сильными словами: зирегЬе (йаЬоИфье. Нужно думать, что дьявольскую гордыню Паскаль усмотре.тъ въ техъ словахъ, который я привелъ выше. Эпиктету казалось, что онъ — самый скромный человекъ, и что его даръ творить чудеса не только не находится въ противоре1чп съ его общпмъ учешемъ о нашихъ обязанностяхъ предъ богами, но, наобо-ротъ, логически пли естественно выростаетъ пзъ его учешя. Обязанность, основная обязанность наша — жить «сообразно съ природой»
Л. ШЕСТОВЪ
п, разумеется, тотъ, кто живетъ сообразно съ природой, добпвается наиболынпхъ результатовъ. Тому-же, на первый взглядъ, учп.тъ и Плотинъ. II у Плотина чудо последнего единешя съ богомъ было возможно только для тт.хъ, кто путемъ катарсиса, т. е. безупречнаго исполнения высшаго долга, прпводилъ свою душу въ такое состоите, при которомъ сами собой падали преграды, отделяющая его отъ горняго мара. Чтобъ достичь созерцашя того, что прекраснее всего, душа наша сама должна прежде стать прекрасной. II, совсвмъ, какъ у СТОИКОВЪ, ПДОШНОВСКНЙ у.у!)у.с,11.; состоялъ въ освобожденш отъ власти «тела». При чемъ — подчеркиваю это сейчасъ, ибо эта пмт>-етъ решающее значеше — Плотинъ свое чудо последняго свобож-дешя и единешя съ богомъ — умелъ воспеть несравненно лучше, чемъ Энпктетъ свой жезлъ Меркур1я. Но — и тотъ, и другой искали чуда. II споеобъ исканы былъ у нихъ одинъ и тотъ-же: оба были убеждены, что только преодолевъ те очевидности, который внушены намъ чувственнымъ м1ромъ, мы обретемъ последнюю свободу, свободу творчества изъ ничего, которая называется у Эпиктета добромь. а у Плотина единетемъ съ богомъ.
Паскаль Плотина не зналъ, но я думаю, что, если бы зналъ его, то, вероятно, тоже вспомнилъ бы о «ирегЬе <НаЪоНсгие. И остался бы при своемъ, даже въ томъ случае, еслп бы его ученые друзья изъ Рог! Коуа1 указали ему, что самъ бл. Августтшъ не могъ противиться чарамъ последпяго великаго греческаго философа, п что идеями Плотина, напоены творешя величайшихъ отцовъ церкви и несравнеиныхъ мпстиковъ средневековья. Онъ бы — хоть это покажется страннымъ на первый взглядъ — съ ужасомъ и не-годовашемъ восклпкнулъ, что тутъ чувствуется несомненное еп-сЪагйетеп! ет. а83оир158етеп1 вигпа1иге1. Иными словами, что стремлеше преодолеть самоочевидностп у стоиковъ, и у неопла-тониковъ, и у поддавшихся в.пянш греческихъ философовъ отцовъ церкви и мпстиковъ, благодаря сверхъестественному вмешательству, превратилось въ свою нротивуположпость. Эпиктетъ, вообразивши, что онъ овладелъ волшебнымъ жезломъ Меркур1я и Плотинъ, который думалъ, что вырвавшись изъ оковъ гвла, онъ взлетнтъ къ небесамъ и прюбщптся божественной сущности, стали жертвами своей гордыни. Они захотели уподобиться Богу — творить изъ ничего. Они и творили изъ ничего и думали, что могутъ свое творчество приравнять, даже поставить выше творчества Бога... Какъ могла такая безумная мысль придти въ голову людямъ — да еще такимъ людямъ, какъ Эпиктетъ или Плотинъ? Не ясно-ли, что тутъ замешана сверхъестественная сила? И не ясно-лп тоже, что во всемъ этомъ насъ должны интересовать не столько необыкновенный «достижения» Эпиктета и Плотина, сколько та неведомая и невидимая сверхъестественная сила, которая обрекла на безплодность величайшая усилия величайшихъ людей. Эпиктетъ и Плотинъ торжествуютъ, имъ кажется, что, наконеиъ, они справились съ завълцанной имъ Сокра-томъ тревогой. Что можно уже не тревожится, не искать, а — петь и учить. Плотинъ даже, какъ будто забылъ, что ему пришлось от-