VII
Теперь для насъ пршбретаетъ новый смыслъ плотиновское утверждеше: посколько душа въ теле, она спить глубокпмъ сномъ. Плотпнъ чувствовалъ, что нужно отъ чего то проснуться, преодолеть катя то самоочевидности, какъ чувствовали его велите предшественники — Эппктетъ, Платонъ, Сократъ. Нужно найти чародея, за-ворожившаго человт>чесшя души. Где онъ? Какъ бороться съ нимъ? Казалось бы, что нужно начать борьбу съ логосомъ, освободиться отъ властвующпхъ надъ людьми идей, что тотъ «сонъ души», который грозптъ переходомъ къ небытш и есть наше довт.р1е къ само-очевпднымъ истпнамъ. Но древняя философ1я — и Плотпнъ тутъ не составляете исключешя — иногда не решалась на открытую борьбу съ самоочевпдностями. Новая фплософгя, до сихъ поръ живущая заветами оллпновъ — даже въ лице тёхъ ея представителей, которые, какъ Плотинъ, не пмшотъ уже безусловнаго довт>р1Я къ разуму, проявляетъ ту-же нерешительность. Ибо бороться съ само-очевидностями — не значитъ ли заранее обречь себя на неудачу?
Я только что привелъ слова Спинозы: повседневный опытъ доказываетъ намъ, что удачи и неудачи равно выпадаютъ на долю и благочестивыхъ и нечестивыхъ. Можно возразить что либо на это? Это объективная истина, которую люди знаютъ уже много тысяче-.тбтш. Но можно принять ее? Мы тоже только что слышали отъ Сократа, что хорошему человеку нпкто пе можетъ сделать зла. Какъ примирить эти два'противуположныхъ утверждетя? Рядомъ жить въ нашемъ м1ре, где закокъ противореч1я всевластенъ, оне не мо-гутъ. Либо истина повседневнаго опыта пожретъ истину Сократа, либо сама ею будетъ пожрана, И наряду съ этой системой еще це-
НЕИСТОВЫЙ Р-КЧИ
лый рядъ поддержикающихъ ее истпнъ, отъ которыхъ н г Ьтъ п не мо-жетъ быть сиасешя ни во сне, ни на яву. Проснуться отъ этихъ истпнъ — нельзя. Онъ' пропитали все наше бытте: и одушевленный и неодушевленный »пръ въ ихъ власти. Что же д4лать? Какъ принять непр1емлемое, преодолеть непреодолимое? Отвить быль одинъ
— подсказанный Сократомъ циникамъ и возведенный въ теорш стопками : непреодолимое, неизбежное должно такъ, или иначе быть признано щнемлемымъ. Или, какъ выразился Эпиктетъ, дайте ми* что угодно — я все превращу въ добро. Философъ превращается, долженъ превратиться въ чудотворца. Основной частью философгя не только, у стоиковъ, какъ принято думать, но во всехъ спстемахъ, какъ древности, такъ и новаго времени становится этика, которая питаетъ собою все — даже онтолопю. Что такое этика? После всего сказаннаго выше едва-ли кто станетъ возражать, что этика есть, была и, очевидно, всегда будетъ искусствомъ творпть е&тествепмыл чудеса. Именно — естественный, т. е. согласныя съ разумомъ и нодчинивппяся необходимости, усмотренной разумомъ во вселенной. Прочтите Д1атрпбы Эппктета—вы убедитесь въ этомъ, прочтите эннеады Плотина — вы убедитесь въ томъ-же. И тогда вы поймете, почему Паскаль говорить о зирегЬе <ИаЬоИдие Эппктета и почувствуете удельный весь его восклпцашя: «Богъ Авраама, Исаака и Якова — а не Богъ философовъ». Ведь и Паскаль нскалъ чуда — но «естественное чудо» возбуждало въ немъ все не-годоваше, на которое онъ былъ способенъ. II не потому, что онъ испугался «противореч1я» заключающаго въ такомъ словосочетании. Эпиктету точно казалось, что противореч1е невыносимо для человеческой ДУШИ (ггата 8г ^\)угц Улг/пяг уйаа Ьшркркчпоа -глс у.я/т —
— II. 26), но Паскаль зналъ, что на свете есть вещи, много более нестерпимый для насъ, чемъ протнворечтя — внутреншя или внешняя. И тоже зналъ онъ, конечно, что чудо сверхестественное