ОТВЕТ Л. П. КАРСАВИНУ
в этом своим заносчивым полуостровитянам, — а между тем, как легко нам быть самим собою в России!
Отсюда вовсе не следует, что нам в России вообще легко. Я не говорю о нынешнем тяжелом миге и даже не о прошлых веках: я говорю о будущем. Надо, чтобы русские, те, о которыхъ нет сомнения, русские ли они или не русские, прониклись сознанием, что еврейство не «враг», а союзник. Это для очень многих трудно, весьма трудно. Вы, Лев Платонович, знаете это не хуже меня. Недаром Вы в Вашей статье обращаетесь как-бы в полоборота к тем, для которых мы в организме России заноза. Вот почему, я и позволяю себе смотреть на Вашу статью, как на первый шаг по долгому и тернистому пути.
Искренно преданный Вам
А. 3. Штеннберг
Берлин 1927
ДОСТОЕВСКИЙ И ЕВРЕЙСТВО
Большинству читателей и почитателей Достоевского вопрос об отногая шш великого п -метну и к историческим с\ и,Г),1м еврейское
народа представляется до чрезвычайности простым. Разве не ясно с перво^ же взгляда, что в лице Достоевского мы имеем дело с одним из тшшчн представителен того преисполненного вражды к еврейству течения, к кото рому сначала на Западе, а затем и в России прочно привилось псевдонаучно^ по отнюдь не ;ш; а 1,зваиие антисемитизм ? Можно ли действ!
оть сколько вибудь сомневатьсяв том. что Достоевский, по просту говоря, всю жизнь неизменно оставался непоколебимым.в своей предвзятости «жидоедом»? — Таково именно общее мнение — у пас и заграницей, среди не-евреев, как и среди евреев, взгляд, нашедший свое выражение уже и в литературе. Достоевский, Федор Михаилович, — так начинает свою статью о пем в «Еврейской Энциклопедии» вдумчивый критик и тонкий знаток Достоевского, А. Г. Горнфельд — один из значительнейших выразителей русского антисемитизма». «Ни серьезных доказательств — продолжает он несколькими строками ниже — пи своеобразных идей в его обличениях не замечается; это — банальный антисемитизм». Нечего и говорить, что и «банальный антисемитизм» Достоевского, если бы определение Горнфельда было бы хоть отдаленно правдоподобно.должен был бы представляться огромной загадкой, достойной обстоятельного исследования. Разве заурядное * незаурядном менее своеобразно п таинственно, чем все из ряда вон выходящее? Или Достоевский не был тем насквозь «своеобычным», как он сам тогда выражался, гением, печать которого должна лежать на всех его проявлениях, без исключения? Не указывала ли бы «сама «банальность» отношения Достоевского к еврейству на некую непреодолимую особенность в судьбах еврейского парода, на нечто роковое в его знаменательнейшнх исторических встречах и столкновениях? — Достаточно поставить эти вопросы, чтобы сопоставление: «Достоевский и еврейство» выступило во всей своей фило-
софский, я бы сказал, метафизической значительности. Подведением До* стоевского под одно пз ублюдочных (уже по самой своей этимологии) понятий современного политического языка дело во всяком случае не исчерпывается. Как бы Достоевский ни относился к еврейству, его отношение не может не быть отношением ему одному присущим, некой характерной чертой в его особенном и неповторимом духовном облике. Так оно и должно быть прежде всего постигнуто. Лишь после того, как эта работа будет сделана (настоящий очерк чуть ли не первая попытка в этом направлении),можно будет подойти в встрече Достоевского с еврейством с той или иной, все равно положительной или отрицательной оценкой. Такая оценка предполагала бы, однако, — в это следует особенно подчеркнуть — решение более об'емлющего вопроса: О последнем смысле исторического сосуществования русского и еврейского народа, вопроса, для которого в свою очередь не безразлично, как относится ■иижйству Достоевский.
Господствующее представление о Достоевском, как о стороннике столь распространнениого во второй половине XIX века антисемитизма поверхностно. Сделать это очевидным — ближайшая задача настоящего очерка. Однако, поверхностное впечатление все-же—впечатление от поверхности, и,,следовательно, в самых творепиях Достоевского, в их внешнем обличий есть нечто, что такое впечатление вызывает и подсказывает. Разберемся же в тех моментах, которые дают основание причислять Достоевского с такой убежденностью к разряду жпдоненавпстников: заблуждение большинства почти всегда односторонняя проекция пстипы: лишь уяснив ограниченную их правомер-яость, мы сумеем их вполне преодолеть.
Первое и, быть может, решающее основание для причисления Достоевского к заклятым ненавистникам еврейского народа кроется в его словаре. Словарь писателя, использовапный им словесный материал очерчивает его поприще не менее отчетливо, нежели самые, заметные и неизгладимые следы его деятельности. Ведь слово его не только орудие откровения мысли и воли, но часто также вестник сокровеннейших дум, недосказанных и недовыражен-ных чувств. Чтобы ни говорил и ни доказывал Достоевский по поводу своего отношения к еврейству (ср. ниже, V) из словаря его никак не вычеркнуть односложное, но слишком выразительное слово «жид». К моменту вступления Достоевского в русскую литературу в ней, как и в русском языке вообще, уже боролись за преобладание «жид» и «еврей». Слова эти перестали быть ■ронвдами: у Пушкина и у Лермонтова вполне определилась та глубокая