Л. 3. ШТЕЙН БЕРГ
пропасть, которая отделяет «проклятого жида» от «еврея» и его «еврейских мелодий». Достоевский отлично знал, что ему, как русскому писателю, ответственному за судьбы родного языка и родного народа, следует сделать выбор; но вместо этого он до конца жизни, говоря и от собственного имени, непрерывно колебался (ср. Дневп. Писат. 1877, III, гл. II, 1). Чтобы убедиться, до какой тонкости он тут взвешивал все приличные и неприличные возможности, достаточно вспомнить две строчки из рассказа о пребывании отца Карамазова в Одессе: «Познакомился он там сначала, по его собствен-1 ным словам, со многими «жидами», «жидками», «жидитакамп» и «жиденятами», | а кончил тем, что под конец даже не только у жидов, но, и у евреев был принят. Надо думать, что в этот-то период своей жизни он и развил в себе особенное, умение сколачивать и выколачивать деньгу» (Кн. I, гл. IV, срав. также кн. VII, гл.Ш).«По его собственным словам»...—Невольно улыбаешься, когда знаешь, что эта же гамма в разных сочетаниях многократно повторяется и в «собственноручных» письмах Достоевского к жене (ср.напр. письма от 30. VI. 79 г. и 4. VIII. 7;) г.; время работы над «Карамазовыми'). Нет, в дап-1 ном случае Достоевский пишет не со слов Карамазова, а напротив того Кара-1 мазов вторит ему, пользуется словарем самого Достоевского, тем словарем,! в котором он всегда имел под рукой для обозначения представителей «веч-1 ного племени» целый нябор верно действующих словесных штстоументов: I от простого и самого по себе свободного от всякого оттенка недоброжелатель-! ства слова «еврей» вплоть до безпардонного п граничащего с неприличием! «жидшпки». Как тут не воскликнуть — «жидоед»?
[е менее веское основание для причисления Достоевского к* завзятым юдофобам, легко найти в тех чертах, которыми он наделяет от-щ дельных созданных им евреев, незабываемых, как подлинная, полновесная» реальность. Правда, в кругу живых созданий Достоевского еврей лишь ред-Ш" кий гость, но стоит ему попасться тут на глаза — и перед нами человеческое' существо, почти лишенное человеческих черт, некая химера во-вплоти, и ду* шой и телом чуждая миру прочно укорененных в жизни людей. Таков, например, уже Исай Фомич из «Мертвого Дома», «смесь наивности, глупости, хитрости, дерзости, простодушия, робости, хвастливости и пахальства», «уморительный и смешной», полный «беспримерного самодовольства» I «разумеется, в то же время ростовщик» (гл. IX и IV). Автору «Записок» кажется поэтому «очень странным, что каторжники вовсе не смеялись над Исай Фомичем», и об'ясняет он это тем, что «наш жидок», верная копия «Гоголева жидка Янкеля», «служил, очевидно, всем для развлечения и всегдашней па техи». Ведь к конце концов, Исайка был «незлобив, как курица»,и с ним мож он было забавляться, «как забавляются с попугаем, собачкой».
Таков первый попадающийся у Достоевского еврей, последовательное
развитие общего понятия «жид» до более конкретного — «жидка». Что мы тут имеем дело действительно с «эксплифнкацией» некой априорной, т. е. по просту предвзятой формулы, прямо следует из подчеркнутой мимоходом самим Достоевским решающей для него литературной традиции (Гоголь!), но особенно из вводного «разумеется». Следует это также из одного мелкого, во весьма характерного штриха, который для читателя, незнакомого с еврейской обрядностью, остается совершенно незаметным: Достоевский описывает со всеми подробностями, как встречал Исай Фомич в пятницу вечером наступление субботнего дня и рисует при этом своего «героя» в молитвенном облачении с филакгериями на лбу и на руке — вещь совершенно невозможная, противоречащая всем основным правилам еврейского ритуала. Подобного рода ошибка, почти невероятная у Достоевского, может быть об'яс-вена исключительно тем, что глядя на живого еврея, он его как бы и не видел вовсе, вернее видел сквозь некую предвзятую формулу. Недаром в этом описании молитвенных излияний «жидка» мы снова встречаем вводное «конечно»: «Конечно, все это было предписано обрядом молитвы... законом».