— не менее противоречивое понят1е, чемъ чудо естественное. И, если онъ отвергъ чудеса философш и предпочелъ имъ чудеса Вп-блш, то у него, нужно полагать, было на то основате. Или, быть мо-жетъ, онъ сд4лалъ спой выборъ произвольно, не имея на то никакого опыта? «Вдругъ» открылось ему, что иной разъ отсутстьче осно-вашя, какъ великолепно выразился Бергеонъ, лучше всякого осно-вавдя? II тогда тоже внезапно «прозре.чъ». убедился, что все наши основашя, все наши очевидности только авзоиргззетеп! е1 еп-еЬап1етеп1 8игпа!иге1?
Тутъ, повндпмому, и кроется принципиальная протпвуполож-ность между Паска лемъ и традищонной философ1ей, протпвуполож-ность, которую даже и самому Паскалю въ дошедшихъ до насъ реп-аёез не удалось выявить съ достаточной остротой. Когда то Лилль сказалъ. что если бы каждый разъ, когда мы беремъ два предмета и прибавляемъ къ ннмъ еще два, какое нибудь существо подсовывало бы намъ еще одинъ предметъ, мы были бы убеждены, что 2x2=5. И, ведь, Мплль правъ или, верп1;е сказать, протнвъ своей воли высказалъ глубочайшую мысль. Сплошь п рядомъ, когда мы
Л. ШЕСТОВЪ
беремъ два предмета п прпоавляемъ къ пимъ еще два, выходить пять: пятый кто-то подсовываетъ. Но люди «подсовывателя» не за-м'Ьчаютъ, и только «заключаготъ», что въ пзвт>стныхъ случаяхъ 2x2=5. Въ новМшее время Бергсонъ формулировалъ эту мысль такъ, что научное мышлете пзбътаетъ всего «новаго». Каждый разъ, когда кто то «подсовываетъ» намъ новое, мы стараемся «объяснить» его, т. е. сделать видъ, что ничего новаго не произошли. Ибо, по ученш разума, исходящаго изъ самоочевидностей или, чти то-же, изъ идеи естественной необходимости, всякое «новое» — есть дерзновеше, есть недолжное, есть ему, разуму, противное или ир-ращональное. А стало быть — ничего новаго нъть, такъ какъ нтш. того, чего быть не можетъ.
Почему такъ происходить? Почему люди такъ боятся новаго, какъ будто бы оно было тьмъ страшнымъ «ничто», о которомъ гово-рилъ Плотинъ? Ответь, кажется, возможенъ только одинъ. Возможность «новаго» вырываетъ изъ рукъ человека волшебный жезлъ Меркур1я, который давалъ ему воображаемую силу творить есте-ственныя чудеса. Новое — значить совершенно неожиданное, непредвиденное и нещ)едвпдимое; новое — это такое, что непохоже ни на что, до сихъ поръ бывшее и, конечно, не подчиняющееся человеку и тому волшебному жезлу, о которомъ мечталъ Эпиктетъ. Но, ведь все «старое», т. е. уже известное людямъ, тоже было когда-то «новымъ», т. е. тоже когда то появилось на свъ'тъ, не нспросивъ со-глас1я человека п не ожидая мановешя его жезла! Стало быть старое новое, какъ и новое повое когда то «дерзновенно» появилось на свт,тъ, не заручившись разрт>шешемъ разума и держателей разума, людей. Какъ съ нимъ быть съ этпмъ прежде появившимся новымъ? Если признать старое новое нужно будетъ признать и новое новое? Разумъ, вт>дь не согласится стать въ противоречие съ еамимъ собой, разумъ, ведь, ни за что не откажется отъ последовательности!
VIII
Изъ сказаннаго выше ясно, что въ этике и теодицее Плотина нЬть ничего оригинальнаго и значительнаго. И все же «историческое» значете Плотина держалось на его этике и теодицее. И средневековье и новое время — вплоть до нашихъ дней — упивалось и продолжаетъ упиваться переданными ему черезъ Плотпна идеями стонковъ. Возьмете-ли вы бл. Августина, мейстера Зкгарта, Спинозу, Лейбница, Гегеля или даже кого-либо изъ ныне живущихъ фи-лософовъ, у всехъ вы найдете более или менее ясно выраженное убеждеше, что, т. е. сверхъестественный чудеса невозможны, то нужпо удовольствоваться чудесами естественными. Конечно, нигде эта мысль такъ не формулируется. Обычно, доказательства о невозможности чуда сверхъестественнаго вовсе п не связываются съ утверждетями, что нужно довольствоваться чудесами естественнымп. Даже у стоиковъ приведенное выше изречете о жезле Мер-ур1я является въ своемъ родв единственнымъ. Теория познатя, т.
НЕПСТОВЫЯ Р-ЕЧН
е. учете объ объективной истине, разрабатывается обычно совершенно независимо отъ этики и теодицеи, который имт>ютъ своимъ задашемъ оправдаше М1ра и творца. Но не даромъ столько говорить о «единств*» философскаго М1росозерцашя. Этика всегда была неразрывно связана съ теор1ей нозпашя, теор1ей познаши обусловливалась и изъ нея вытекала. Когда теоргя познашя выставляла свой прпнципъ естественной необходимости, или невозможности чудес-наго, этик* и теодицее ничего другого не оставалось, какъ предложить взам'Ьнъ невозможныхъ сверхъестественныхъ чудесъ свои возможный чудеса, естественный. Самоочевидность устанавливала, что Сократа, лучшаго изъ людей, по признанно Платона, «мудрвйшаго изъ людей» по признанно дельфшскаго бога, погубили два бездельника — Анитъ и Мелитъ. Изменить это люди не умт,югь, ибо по свидетельству разума, однажды бывшее нельзя сделать небывшимъ. Разумъ, одинъ разумъ, ведь, знаетъ, что возможно и что невозможно. И знаетъ, что нужно стремиться къ возможному и не добиваться невозможнаго. Этике ничего больше не остается, какъ, принявши отъ разума готовую действительность, объявить, что эта действительность не существуетъ, что она даже не действительность, а при-зракъ и что настоящая действительность эта не та, которая дана человеку, а та, которая самимъ человекомъ творится. Ибо, какъ учили стоики, для насъ ценно только то, что въ нашей власти, все же, что не въ нашей власти, для насъ безразлично, стало быть какъ бы не существуетъ или даже просто не существуетъ.