Но нетолько заграничные — все русские магически стянуты к рубежу двух исторических цик; об, ; ишь обращенность у каждого разная. Д| я одних — мэонично прош ое, для других — будущее, для третьих — настоящее.
В страшных муках, на глазах у всего мира, но в полном и всеобщем безпамятстве —произошла историческая смена одного вида России — другим. Если в такие моменты истории нужно
*) Головокружительная ненависть должна напр.в< кипать не ь, и мыслс о комсомоле, а при отдавай ии <ч 0 отчета в том, что Л < ни н-Гра д и Москва все также стоят на сюих ластах к Волк, и Днсч р по прежнему текут, «как ни в ч. м н» бь.. ;.ло». И э.о I е только 1 ьи воображении издалека. Перед лицом ».х . амих —«голо окружение» должно еще усилиться т.к. скьозь т измешюсгь этих об'ектов еще острее будут проступать их новак реальность и инобытный аспект.
п. п. сувчинский
щадить память о прошлом, то правомерно и простительно также и острое болезненное отталкивание от него.
Надвинувшаяся реальность — мощнее отошедших теней. В то время, как для до-революционного сознания смертный страх будущего помрачает иубиЕает настоящее, для новых поколений — будущее уже стало сегодняшним днем. И, конечно, глаза видят лучше у тех, у кого призраки не впереди, а за спиной.
П. П. Сувчипский
СОЦИАЛЬНАЯ БАЗА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
То что должно сохраниться от марксистского подхода к литературе, или, вернее, что благодаря этому подходу явственно вскрылось, заключается вовсе не в пресловутом лозунге «социальной литературной заданности», а в обнаружении чрезвычайного значения социального момента вообще, как в творчестве автора, так и в жизни данного произведения в той или иной среде.
Если до революции и интересовались вопросом социальной <>аэы (сословной и классовой принадлежности) писателя, то лишь в порядке узко-биографическом, а историей произведения после выхода его в свет почти и вовсе не занимались, ограничиваясь изучением критических и публицистических на него откликов.
Правда — во всех учебниках имелись упоминания о дЕорян-ском периоде литературы, о появлении в ней разночинцев, но этим дело и ограничивалось. Кроме утверждения голого факта я очень наивных к нему пояснений — мы ничего не найдем.
И это в то время, когда социальная база представляет из •себя не только материат для авторских художественных воплощений, но и чувствилище органического восприятия мира (не бытие, определяющее сознание, а сознание лишь через бытие себя утверждающее). Вульгарный взгляд, что классовость автора являет собой признак его ограниченности и что всякий великий писатель над-и-безклассен не только не отвечает действительности, но обратен ей. Ни один из великих писателей России не был без-классен, больше того — именно благодаря классовости (социальная база) и только классовости писатель получает возможность включить в себя то громадное социальное целое, именуемое народом или нацией. Так писатель может быть дворяно-народным, крестьяно-народным, мещано-народным, купеческо-народным
С. Я. ЭФРОН
(первая часть термина определяет базу, вторая — масштаб писателя), но непосредственно народным быть не может. Любопытно, что в другом приложении закон социальной базы не вызывает, обычных нелепых возражений. Никому не придет в голову требовать от «мировых писателей» отказа от их народной базы и утверждать, что Толстой, например, с'узил себя своею русскостью. Для всех ясно, что именно благодаря своей глубокой русское™ (прочной социальной базе) он и смог сделаться мировым Толстым. Мы не можем представить себе безнационального мирового писателя. Но что истинно для высших социальных инстанций является истинным и для низших. Народу и человечеству в] нашем утверждении соответствуют сословие-класс и народ.