А немного спустя,
и светя, точно бпудному сыну,
Чтобы шеи себе
этот день не сломал на шоссе,
Выйдут с пампами в ночь
и с небес будут бить ему в спину
Фонари корпусов
сквозь туман.
полоса к полосе.
Какое изумительное овладение историей в этой последи* метонимии — «фонари корпусов».
Но кончается Пятый год поражением фабричных: Было утро. Простор
открывался бежавшим героя::. Пресня стлалась пластом, и как смятый грозой березняк. Роем бабьих платков мыла выступы конного строя
•1905 ГОД» БОРИСА ПАСТЕРНАКА
И сдавала
смирителям
браунинги на простынях.
В ЛейтенантеШмидте нет величественного движения первых частей. В нем пересечение планов и энергий напоминающих Воздушные Пути (тоже о Севастополе). История кристализуется вокруг личности Шмидта, но он взят в совсем не героическом ключе. Его письма, его личная драма выделяются из густого космического варева Событий с какой-то нарочитой худобой и тщедушием. Взятые в отдельности эти письма кажутся странно слабыми, — только на фоне целого самая эта слабость получает свой смысл. Шмидт не более как буер в бурю. За ним стоит коллективный герой —
Верста матросских подбородков.
А за матросами — море и история. Но мотив безнадежной преждевременности господствует:
Над крейсером взвился сигнал:
КОМАНДУЮ ФЛОТОМ. ШМИДТ.
Он вырвался, как вздох
Со дна души рядна,
И не его вина,
Что не пред-остерег
Своих, и их застиг врасплох,
И рвется, в поисках эпох,
В иные времена.
Он вскинут, как магнит
На нитке, и на миг
Щетинит целый лес вестей
В осиннике снастей...
Но иссякает ток подков
И облетает лес флажков,
И по веревке как зверек
Спускается кумач.
А зверь, ползущий на флагшток.
Ужасен, как немой толмач,
И флаг Андреевский — томящ.
Как рок.
1::П( 1|;-МИРСКН('|
Пафос поражения проникает с особенной силой последнюю, третью, часть Шмидта. Этим она так тесно сливается со старой, элегической традицией гражданской поэзии. В Шмидте умирает старая, иктелигентская, народовольческая] Рево.юция. Сцены суда поразительны. Они насыщены томящий лиризмом, не менее действенным, хотя и согершенно ин лиризм Болезни или Разрыва. Это самые места всей книги:
Версты обвинительного акта.
Шапку в зубы, только не рыдать!
Недра шахт вдоль нерчинского тракта.
Каторга, какая благодать!
Только что и думать о соблазне.
Шапку в зубы, — да минуй озноб!
Мысль о казни — топи непро; азней:
С лавки с'едешь, с головой увязнешь,
Двинешься чтоб вырваться, и — хлоп.
Тормошат, повертывают навзничь,
Отливают, волокут, как сноп.
В перерывах — таска на гауптвахту Плотной кучей в полузабытьи. Ружья, лужи, вязкий шаг без такта, Пики, гики, крики: осади!
Час спустя опять назад с гауптвахты
Той же кучей в сорок три шеи
К папкам обвинительного акта
В смертный шелест сто второй статьи.
Лейтенантом Шмидтом Пастернак. ?еликий ре-| волюционер и преобразователь Русской поэзии погора ко всей старой традиции русской жертвенной рег олюционносЯ и дает ей то творческое «аьершение, которой она сама в силах была дать. Традиция одиноких, единственная живи в Пастернаке-лирике, традиция Тютчева, Фета, Ан. сливается с традицией не нашедшей слова общественности (поа 1 некрасовской). Все узлы до-реьолюционной русской традиция сошлись теперь в поэте, который исходная точка всех будуп Щ русских традиций.
Кн. Д. Св ят опиш- Миреий
БИБЛИОГРАФИЯ
КРИТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ
Взвихренная 1'\ ( ь Ггмиаова (изд. Таир, Париж, |!1—7) займет одни ил первых мест в лнтс-
| натуре наших диен, и в творческие самого Ремизова. 11го за-
I имсь о Великой Г\ ССКОН люцин полна зпачи и лыикш и внутренней, псиосредственио-
I воспринятой правды. . Законный потомок, [остоевского и Гоголевской «Шипели» Ремизов, с особой остротой перезревает боль и страдание и сто рассказ о Революции прежде всего хождение по мукам
|щростых русских люден застигнутых Революцией. Но как и у всякого из пас отношение его к пей двойное, амбива-
!Лентное», отношение ненависти и любви, притягивания и отталкивания, и притягивания тем
.сильнейшего чем сильнее соот-ветное ем\ отталкивание.
I . В краткой заметке нельзя
|дать представления об изумительной полноте и богатстве