Казалось бы. Плотинъ долженъ былъ признать въ гностикахъ друзей и союзниковъ. Онъ же — мы только сейчасъ объ этомъ говорили — училъ, что наша задача освободить душу отъ оковъ телесности, онъ же проповедывалъ, что нужно бежать изъ видимаго мхра. Но, когда онъ уелышалъ свои собственный слова изъ устъ гно-стиковъ, онъ пришелъ въ неописуемое негодовате: вся девятая кни-
Л. ШЕСТОВЪ
га второй эннеады есть выражеше этого негодовашя. Плотпнъ, словно онъ самъ никогда не утверждалъ ничего и похожаго на ото, за-являетъ, что поносить М1ръ есть величайшее кощунство и еще большее кощунство — поносить Творца лира. Въ протпвуположность гностикамъ, онъ въ этой книге говоритъ О ВПДНМОМЪ М1р г Б почти тт>-ми же вдохновенными словами, какими онъ въ другихъ книгахъ говоритъ о М1ръ умопостигаемомъ. Историки и этой непоследовательности Плотина нашли, какъ и следовало ожидать, «простое» объ-яснете. Въ Плотине сказался эллинъ п эллинское преклонеше предъ телесно прекраснымъ. Простое объяснегие! Не даромъ говорить, что иная простота хуже воровства. А гдт> же «аз1атск1я вл1я-Н1я», о которыхъ намъ прежде столько говорили? И разве Плотинъ не былъ грекомъ, когда взывалъ: бЪжимъ какъ можно скорей изъ этого М1ра? Или когда училъ, что путь къ высшему достижении — — м-л- уг-А^ул (оторваться о'гъ всего, извне пришедшаю) ? Пли разве Платонъ не былъ грекомъ, когда говорилъ почти то-же? Ясно, для того, кто хочетъ видеть, что «простыя» объяснения здесь совершенно неуместны. Тутъ причины совсЬмъ другого порядка. Плотинъ, очевидно, не выносилъ логической обработки своихъ мыслей. Онъ самъ могъ отрекаться отъ впдпмыхъ, гЬлесныхъ вещей, оиъ могъ стремиться прочь изъ М1ра, могъ предпочитать смерть жизни и т. д. Но, когда гностики захотели превратить все этп изменяю-Щ1яся душевныя состояшя его въ неизменную пстину т. е. во всеобщая и необходимый суждешя — Плотинъ вышелъ изъ себя. Ведь самъ онъ никогда не перечитыиалъ того, что ппсалъ! Каково же было ему, когда онъ вдругъ увидъмъ'и услышалъ, что то, что онъ чувствовал! н говорилъ только иногда и только для себя, вдругъ, (тоже при посредстве жезла Меркур1я!) у гностиковъ было провозглашено вечной истиной, т. е. темъ, что всегда есть, всегда было и бу-детъ и пнымъ быть не можетъ? Да, онъ писалъ, что только забывши все и сосредоточившись всецело на самомъ себе, онъ достигалъ той свободы, безъ которой для него невозможно было единеше съ Во-гомъ. И писалъ, конечно, правду. Временами ему нужна была эта великая внутренняя тишина, при которой все, даже «естественная необходимость», перестаетъ связывать и давить человека. Но, разве отсюда следуетъ, что М1ръ созданъ дурнымъ богомъ и что М1ръ нужно порочить? И, что должно удовольствоваться темъ созданнымъ человеческими руками шромъ пдеальныхъ сущностей, который воспевали гностики и стоики? 1Шръ во зле лежптъ : онъ это говорилъ, онъ такъ думалъ и писалъ — но опять же такое можно испытать, но изъ этого нельзя и не нужно делать «истину». Мы зна-емъ, какъ тщательно нзбегалъ Плотпнъ всякпхъ положительных! определен^ этой своей высшей сущности, которую онъ, конечно, умышленно назвалъ ничего не говорящимъ словомъ «Единое».
"Гяё/жоЛо;, изирауиво; И Т. Д., ГОВОрПЛЪ ОНЪ Ней. ОнЪ ее И СУЩНОСТЬЮ
не хотелъ называть, онъ утверждалъ, что она Ыхтю Vо■^ х« -л.тшд-Все эти отрицашя и суперпревосходныя степени имели, очевидно, одпнъ смыслъ и одно назначение, какъ п плотпновскШ заветъ — «взле-
неистовый р-Ьчи
тъть надъ познашемъ»: освободиться — не отъ тъхъ даровъ, которые намъ принесли боги, а отъ тъхъ самоочевидностей, которыя привносятся нашимъ разумомъ (опять таки, въ терминахъ Эпиктета, вол-шебнымъ жезломъ Меркургя) и при посредствт> которыхъ разнообразный, противоречивый матер1алъ переживанШ превращается въ неподвижную, всегда себя равную, а потому, «понятную» идею. Что и говорить: чтобъ вырваться на свободу, нужно забыть о томъ, что вне тебя. Но забыть можно лишь то, что зналъ. И забыть лишь по-стольву, поскольку знаше связываетъ, т. е. по-стольку, по-скольку то, что однажды испыталъ, притязаешь на абсолютную власть надъ тобой. Плотпнов-ское «забвеше» нужно понимать не въ томъ смысл*, что онъ стремился вытравитьпзъ своей души все, что ей дано было испытать. Наоборотъ — и объэтомъ свидетельствуешь его несдержанный нападки на гностп-ковъ —для Плотина уйти отъ внЪшняго М1ра значило расколдовать его отъ чаръ разума, повелевающего человеку въ «естественномъ» видеть пред-влъ возможпаго. Плотпнъ въ этихъ, устанавливаемыхъ разумомъ, «предълахъ» чувствуетъ то-же епсЬагПетеп! е1 азкои-ргззетепг, о которыхъ намъ впос.тбдствш разсказывалъ Паскаль. И тоже чувствуетъ, что эта завороженность и опдшеше вовсе не естественны, а въ высокой степени противоестественны и даже сверхъестественны. Прочтите хотя бы отрывокъ пзъ шестой книги первой эннеады (глава девятая), отрывокъ, который, думаю, можно, не рискуя, (а то — и рискуя: пной разъ приходится рисковать!) потвер-гнуться упреку въ произволе, перевести следующими словами До-стоевскаго изъ братьевъ Карамазовыхъ: «Вдругъ, круто повернувшись, онъ (Алеша) вышелъ изъ кельи (почпвшаго старца). Полная восторга душа его жаждала свободы, -места, широты. Надъ нимъ широко, необозримо опрокинулся небесный куполъ, полный тпхихъ, аяющихъ звъздъ. Съ зенита до горизонта двоился еще неясный млечный путь. Свежая и тихая до неподвижности ночь облегла землю. Бълыя башни и золотыя главы собора сверкали на яхонтовомъ небе. Осенше роскошные цветы въ клумбахъ около дома заснули до утра. Тишина земная какъ бы сливалась съ небесною, тайна —■ зфшая соприкасалась со звездною. Алеща стоя;лъ, смотрълъ и вдругъ, какъ подкошенный, повергся на землю...«Облей землю слезами радости твоея и люби сш слезы твои», прозвенело въ его душе. О чемъ плакалъ онъ? О, онъ плакалъ въ восторге своемъ, даже и объ этихъ звъздахъ, которыя аяли ему изъ бездны и «не стыдился пзступлешя своего». Какъ будто нити ото всъхъ этихъ безчислен-ныхъ м1ровъ Болйихъ сошлись разомъ въ душе его п она вся трепетала, соприкасаясь М1рамъ иныхъ».