X
Если все происходило у Плотина такъ, какъ это мнв представляется, если его борьба съ самоочевидностями была не отказомъ отъ пис-посланныхъ свыше даровъ, а лишь стремлешемъ преодолеть предпосылки, при помощи которыхъ разумъ превращаешь полученную отъ бо-
Л. ШЕСТОВЪ
говъ жизнь въ научное знате — тогда эннеады его получають для насъ совсЬмъ иной смыслъ и иное значеше. Становится понятнымч. тогда, отчего его теодицея и его этика такъ наскоро и небрежно построены по готовому стоическому образцу, зачемъ онъ старался примирить Платона съ Арпстотелемъ, почему онъ иной разъ не брезгалъ никакими подъ руку попадавшимися «доказательствами» — и почему онъ до 50 лвтъ ничего яе писалъ, а когда началъ писать, не пе-речитывалъ написаннаго. Тоже понятно будетъ, отчего онъ такъ старательно исполнялъ свои гражданскгя обязанности и даже его странное чувство стыда (можетъ — страха!), что онъ живетъ въ твле. И этика, и теодицея ему не нужпы были — это онъ только исполнялъ предназначенную ему роль въ исторической драме — такъ же, какъ не нужны были ему"имущество опекаемых?, сирота. Что ему могли дать богатства? И что ему могла дать этика? Слова нътъ — чтобъ существовать, нужно имущество. Нужны тоже жптейпйя правила и правственяые устои: безъ этого совместная жизнь людей здесь, на отмели временъ, становится невыносимой. Нужна тоже людямъ и теодицея — спокойная уверенность, что въ м1рт> все обстоять благополучно. Но, ведь, Плотина больше всего пугали епокойстае и уверенность. И спокойстгпе и уверенность предполагаютъ тотъ глубокой сояъ души, который для Плотина былъ какъ бы вачаломъ и предве-р1емъ смерти и небьтя. Но этого никому нельзя рассказать: не только непосвященнымъ, но и посвященнымъ. Нельзя даже и себе самому этого больше, чемъ разъ сказать, и сказавши, нужно забыть сказанное, п. ч. на привычномъ для насъ языке это не имеетъ никакого смысла. Это — та теологическая истина, которая искони враждовала съ истиной научной, уже въ силу своей «логической» конструкции. Истина научная облекается въ форму суждешя, т. е. утверждешя всегда, езд* и для всЪхъ пр1емлемаго и обязательная. Но, какъ выразить 1)Ъ форме сужден1я, владевшую душой Плотина, тревогу? «Поскольку душа въ теле, она епптъ глубокимъ сномъ», говорптъ онъ намъ. Но ему можно возразить: а эта истина есть истина души, отъ тела освободившейся? Ведь, чтобъ освободиться отъ тела — нужно умереть. II пока ты жпвъ — ты отъ тела не освободился. И стало быть твое ут-верждеше — «по-скольку душа в ъ теле, она спить глубокимъ сномъ» ■— есть тоже истина не бодрствующаго, а спящаго человека. Плотинъ не хуже насъ зналъ, что ему такъ можно возразить, равно, какъ онъ зналъ, что все этики и теодицеи придуманы его предшественниками для непосвященныхъ, т. е. для людей, которые даже не подозревают^ что о:;и спять и что задача, философш не въ томъ, чтобъ оберегать сонъ, а въ томъ, чтобъ сделать продолжете сна невозможнымъ. То внешнее «спокойств1е», котораго онъ добивался своими «теодицеями» и которое такъ импонировало его неискушеннымъ ученикамъ, не только не исключало величайшей напряженности и внутренней тревоги, но ей предполагалось. Плотинъ отбивался отъ заботь и тревогъ дня лишь затЬмь, чтобъ отдаться всецело одной великой и последней тревоге, которой онъ уже не могъ «разделить» ни съ кЬмъ и которая ни съ кемъ разделена уже быть не можетъ. Овъ не хочетъ тратить