НЕИСТОВЫЯ Р'ЬЧИ
силы свои на разрвшете вопросовъ, подсказаваемыхъ ему повседневностью и разрвшаетъ ихъ наскоро, какъ придется, какъ Богъ на душу положить. И только, когда онъ видитъ и слышить, что его соб-ственые ответы превращаются у другпхъ людей въ в'вчныя истины. онъ иногда, какъ это было у него съ гностиками, теряетъ свое «философское самообладаше» и разражается гневными ръчами. Какъ можно назвать м1ръ дурнымъ? И Бога, создавшаго м1ръ, злымъ? Я думаю, что, если бы кто впбудь въ его присутствш сказалъ, что нечего плакать по поводу гпбелп отечества, онъ тоже возмутился бы и изъ глубины души своей воззвалъ: пусть прилипнетъ мой языкъ къ гортани, пусть отсохнетъ моя правая рука, если я забуду тебя, 1еруса-лимъ. Я думаю, что Плотинъ умвлъ, почти такъ-же какъ псалмопъ-вецъ, произнести йе ргойтоНк а<1 те, Вогшпе, с1атал1. И, что въ его душъ были и велиюя радости и великш плачъ по поводу тъхъ «повседневныхъ» событШ, о которыхъ онъ, по указки стоиковъ, училъ непосвященныхъ, что они — 68егёувр« и что о яихъ и вспоминать нельзя. Можетъ быть онъ допрашивалъ судьбу и Творца ее только о смерти велнкаго Сократа, но и о той раздавленной черепахв (библей-скомъ, никому не извъстномъ 1овв), для которой не нашлось мъста въ его теодицев. II ужъ наверное самъ емвялгя надъ своими разеужде-юями о томъ, что каждый человвкъ долженъ быть доволенъ той ролью, которая выпала на его долю, ибо въ пьесъ, къ которой онъ приравни-валъ >ироздате, однимъ людямъ назначены высокгя, другимъ — низ-К1я роли и двло не въ томъ, какую роль вамъ назначили, а въ томъ, насколько старательно вы ее исполните: целью является, въдь, пьеса, а не актеры и исполнители. Навврное, говорю, смъялся Плотинъ надъ такими своими разсуждешями и тоже, навврное, вышелъ бы изъ себя, если бы услышалъ ихъ изъ устъ гностиковъ или другихъ, далекпхъ для него, людей, если бы, напрпмвръ, довелось ему прочесть теодицею Лейбница, въ которой такъ обстоятельно и подробно развиты его мысли. Все свое вдохновеще Плотинъ черпалъ въ сознанш высокаго назначетя человвка. Въдь не убвждалъ онъ злодвя добросовъстно исполнять своп злодвйсыя дъла пли дурака — свои дурацюя по твмъ еоображетямъ, что въ пьесъ нужны не только благородный п умныя, во тоже подлыя и глупыя лица! Фплософ1я Плотина, которую онъ самъ опредълялъ однимъ словомъ — -Ь «рцмтятв» —имвла своей задачей освободиться отъ кошмара видимой действительности. Но, въ чемъ кошмаръ? Въ чемъ ужасъ? Откуда они? Гностики говорили: м1ръ самъ по себв безобразенъ. Для Плотина это было непр!емлемо. Онъ зналъ, что не въ «м1ръ» — зло и не «>иръ» закрывает* отъ насъ тб тгр1г;,т«-та, то «самое важное», чего онъ пскалъ. И что пробудиться отъ кошмара — можно только «вдруг» — почувствовавъ, что наши самоочевидный истины — есть лишь никое епсгшйетепт. е1 а85оир1з§етеп{. И не «случайное» это навождеше. Плотинъ въ свое время, какъ Паскаль въ свое, видвлъ и чувствовалъ всей душой ту «сверхъестественную» (зигпаШгеО сплу, которая околдовала людей, внушпвъ имъ убвждете о «естественной необходимости» и о непогрешимости разума, дающаго людямъ ввчныя и для всъхъ обяза-
Л. ШЕСТОВЪ
тельныя истины. Плотинъ боролся съ доставшейся ему отъ предшест-веннпковъ «теор1ей познашя», т. е. теор1ей о самоочевидиыхъ для всбхъ истинахъ. Онъ, какъ мы помнимъ, протпвоставлялъ теорш познан1я теорйо о «двоякой истин!;», которую Паскаль такъ смьло выразилъ въ непризнанныхъ пстор1ей словахъ: он п'еп еш.1 пен аих оиуга^ез (1е В1еи 81 оп пе ргак! роиг ргшслре сщ'П а уои1и атеи#1ег 1ез ипз еЬ ёс1а1гег 1ез аи^гез. И, я думаю, можно безбоязненно сказать, что подобно тому, какъ Паскаль въ Зипшшш Ьопит фплософовъ, такъ и Плотинъ въ эпиктетовскихъ притяча-Н1яхъ на волшебный жезлъ вид'Ьлъ только зирегЪесНаЪоШтие, а въ естественныхъ чудесахъ, которыми похвалялась стоическая этика
— вид-влъ не чудеса, а только безсилыюе подражаше или даже кар-рикатуру на чудеса. Пожалуй — зирегЬе ЛаЪо^ие въ устахъ Плотина не звучало бы осуждешемъ — хотя, кто знаетъ? — можегь и Паскаль въ глубин* душп Эпиктета не осуждалъ. Можетъ Паскаль по-нпмалъ, что Эпиктетъ предался своему естественному колдовству только Гаи1е с1е ппеих: разумъ, которому онъ вследъ за своими великими эллинскими учителями, такъ беззаветно ввврился, усыпилъ въ немъ способность даже въ рт>дк1я мгновенья душевнаго подъема видеть ту «теологическую» истину, которую, въ состоянш «выхожде-шя», экстаза видели Паскаль и Плотинъ. Эпиктетъ, какъ и друпе стопки, какъ и вся оффпщальная эллинская философгя, наследниками которой противъ волп оказываемся и мы, не допускалъ возможности д-вйствительныхъ чудесъ. Для него законъ противоречия былъ выс-шимъ пос.твднимъ закономъ, равно обязательнымъ и для людей, и для боговъ. Ему показалось бы безучиемъ, если бы Паскаль сказалъ ему, что законъ противоречия — это тотъ ангелъ съ огненнымъ мечемъ, ко-тораго Богъ поставил! у врать Эдема после грт.хопадешя нашего праотца, Адама. По убежденно Эпиктета, путь къ высшему достижению