Артур Лурье
Париж, Апрель 1926.
ДВА РЕНЕССАНСА
(90-ые — 900-ые и 920-ые годы)
В настоящее время существует несколько систем размышлений о русской революции, толкующих и раскрывающих ее причины и сущ-нпсть. Качество их весьма различно: от маниакальных жидо-масон-ских подозрений, через формально политические и экономические выкладки —■ до подлинного историософского понимания. Однако, во всех случаях один факт остается нераз'ясненным — революционный срыв 1917-18 гг., которому суждено было определить новый цнкл в истории всей русской культуры, произошел в эпоху начавшегося ренессанса. Можно, конечно, сводить на нет культурный под'ем 90 — 900 гг. (Вл. Соловьев, С. Н Трубецкой, Лопатин, Лосский, 3. Гиппиус, Розанов, Блок, Белый, Ремизов, Флоренский, Каринскпй, Тареев, Не-смелов, Зарин, Ал. Бенуа, «Мир искусства», «Символизм», «нео-сла-вянофильство», Стравинский, Кастальский ... ) п проводить линию русского государственного распада от 1 марта через этапы русско-японской войны, первой революции — непосредственно к военным неудачам 1915-16 гг. и самоупразднению самодержавия. Но это значило бы «по иностранному» подходить к сложнейшей сущности русской ЖИЗНИ.
Нельзя также основываться и на расчлененном анализе отдельных сторон и элементов дореволюционного прошлого. Если в некоторых и, может быть, даже многих случаях такой метод п показал бы действительную отсталость и неблагополучие в среде русского хозяйства, политики и даже культуры, то общее, непосредственное, ощущение ренессансного под'ема 90-900 гг. этим все равно не опровергнуть.
Пусть этот ренессанс основывался на ложных устоях п представлениях, он тем не менее наличествовал. Важно установить, что историческая мутация, которая привела к нарождению нового исторического вида России и в корне изменила ее государственные перспективы п внутреннюю расценку ряда явлений, произошла в неожиданный срок, многих застала врасплох п резко прервав какой го, хотя бы в формальном отношении положительный культурный про-
цеее, начисто уничтожила складывавшуюся было государственно-общественную традицию ближайшего прошлого.
Трудно сказать, есть ли возможность вообще установить некий исторический закон русского развития, согласно которому кризисы и катастрофы неизменно совпадают в нем с начальными сроками ренесеансных процессов, срывая их эволюционную планомерность, размыкая непосредственную преемственность и тем самым двигая жизнь поступательными толчками и жестокими перебоями. Во всяком случае события 90-900 гг. подобную закономерность могли бы подтвердить.
II
Если рассматривать с точки зрения внутренно-соцпальной динамики состояние передовой русской интеллигенции 80-900 гг., по сравнению с началом и серединой второй половины 19 в., то поразительным оказывается то действенное бессилие, тот упадок поступательной воли и какая то неблагополучная оседлость, которыми определился весь ее жизненный уклад в предреволюционную пору. II это попреки Гос. Думе, земствам, земско-городскпм об'единениям, военно-промышленным комитетам, кооперативам и пр. Социальная встре-воженность, транс обличительства и фанатическая подвижность (а в некоторых случаях и подвижничество) русской интеллигенции 40-80 гг. сменились формально деловым политическим оппозиционерством, расчетливой тактикой—у одних, и комфортабельным отсутствием интереса к социальным проблемам—у других. Можно ужасаться идеологической слепоте и душному провинциализму русского народовольчества, но нельзя не признавать его действенной одержимости и выносливости. Декабрьский мятеж (гвардейский) всколыхнул лишь поверхность русской жизни, но он все же был широко охватывающим историческим движением, а не простым политическим выпадом и демонстрацией. Начиная с -10-х гг. волнение начало проникать все глубже и слежавшаяся толща русского быта стала быстро поддаваться разрежению и расслоению. Все разночинно-армейское (но все же дворянское) народнпческое движение второй половины 19 в. унаследовало от декабристов их общественную взволнованность и способность легко и беззаветно сниматься с корней. «Хождение в народ», при всем безвкусии и идейном убожестве, было со своей точки зрения праведным и страстным бегством в (на) святую землю, стихийным влечением к предмету своего лже-обоженпя. Люди, ужаленные всем виденным и надуманным, снимались с мест, становились «бегуна-