п. сувчинский
ми», псступленно рьяными и сухопарыми. Это было страшное, преступное порою, но все же жизненное дело живых людей. Конечно, и народовольцы были во многом обывателями, с спутанными и запаздывавшими мыслями, но подвижность, риск и исступленное притяжение к идее и «мечте» делалп их, по сравнению с оседлой общественностью, все же пионерами и даже героями.
Интеллигентская Россия 40-80 гг. была воспаленной и бродячей, и правительство верно ощущало и понимало всю опасность этой зыбкой подпочвы и всячески старалось способствовать (жестоко и неумело) оседанию взболтавшихся частиц едкой эмульсии тогдашней общественности. И это намерение в значительной степени реакции удалось, но вместе с осуществлением пришло еще худшее зло...
К 80-90 гг. революционное бродяжничество как широкое движение было подавлено. Мелкая и средняя интеллигенция, подорванная реакцией, оседает и начинает пускать корни, но не в землю, а в гущу чеховской обывательщины и начинает предаваться в жутком цепене-нии безконечным разговорам о прогрессе, «изящпой» жизни и о том, что будет через тысячу лет. Армейские заговорщики 70-80 гг. становятся героями «Поединка». Воля к социальному действию в значительной мере подточена, зато лихорадочно и путано начинает работать голова...
Кроме прямой и неумело суровой правительственной реакции был еще один фактор, который подточил силы интеллигенции и запутал ее миросозерцание — это противоречивое сочетание в 60-80 гг. поздней славянофильской проповеди с зарождением русской псевдокапиталистической буржуазии европейского образца. Кажется непонятной чудовищная революционная травля, преследовавшая Александра II. Между тем она изобличала то внутреннее неблагополучие, ту роковую культурно-идеологическую путаницу, в которой очутилась Россия после 61 г. Революционеры-террористы той поры, конечно, неправы, но симптоматичны. Они в слепой конвульсии, своими безумными делами свидетельствовали об уродстве и злокачественности совершавшихся в самой сердцевине русской жизни процессов, приводивших к противузаконному сочетанию и срощению тогдашнего российского империализма (прусского образца) с правительственным сентиментальным славянофильством, неистового разлагающего «нутра» народника-Достоевского — с либерально-западнической просвещенной сановностыо Лорис-Меликова и позже православно-самодержавного ледяного деспотизма Победоносцева с индустриальным кон-
ДВА РЕНЕССАНСА
цессионпзмом и грюндерской горячкой 90 гг. (Губонин, Поляков, Утин...)
Нз темных десятилетий конца прошлого века передовые ряды русской интеллигенции вышли по двум основным путям. Одна часть пошла в сторону романтического идеализма и тотчас же обессилела в соловьевском эпигонстве. Этот интеллигентский стан, быстро заволоченный декадентскими и символистическими туманами, оставаясь политически прогрессивным и даже революционным, потерях всякое представление о реальной действительности. Другая часть интеллигенции стабилизировалась па интересах легальной и полулегальной общественности различных оттенков. Это привело к Гос. Думе, к октябристам, кадетам, националистам и т. п.
Нет ничего более внутренно не русского, всесторонне ошибочного и стилистическп фальшивого, чем все Думы Таврического Дворца, которые привели к логическому концу — к разгону Учредительного Собрания. Сколько было бурных заседаний, конфликтов, уличений, разоблачений и крылатых слов и как мало действительной жизни. Как будто бы в прошлом и не бывало социальной воодушевлен-ностп декабристов и народников. Вместо работы по созданию большого движения, широкого действия (а в этом только и нуждалась Россия) — наивное позерство на деловой, «благополучный» парламентаризм Европы (да и парламентаризма-то не было); п, конечно, прав был Розанов, когда в 18 г., вспоминая поездку русских «парламентариев» в Лондон, яростно писал, что Дума «продала народность, продала веру»... «нашей паве хочется везде показаться...» Прав потому, что с упоением подделываться к формам европейской политической благопристойности и в то же время терять ощущение и память подлинных русских социальных движений, а вместе с этим и чувство реальности — означало действительную деградацию руководящих интеллигентских кругов. Столыпин, октябристы, кадеты... были тактиками (хорошими ли?), а не идеологами-двигателями. Они по разному отстраняли революционные кулаки, позволяя за своей спиной рушиться самодержавию, прикрывая временную возможность для одной части интеллигенции интересоваться Штейнером, Далъ-крозом п издавать «Золотое Руно», «Апполон», «Старые Годы»... а другой капитализироваться (строительство зданий под банки в 900 гг. породило даже особый архитектурный стиль). Но между идеологией и реальностью была пропасть. «Башня» Вяч. Иванова и земский начальник, проводящий столыпинскую аграрную реформу — это абракадабра, Последней попыткой перейти от политики к движе-