О чем говорит :>тот символ'.'
Не только о вечной истине православия, о совершенной сфере, об'емлющей в себе многообразие национально-частных мпров. В нем дано указание и нашего особого пути среди христианских! народов мира.
В жпзнц России было не мало болезненных уклонов. В Москве нам угрожала опасность оторваться от вселенской жизни в гордом самодовленпн, в Петербурге — раствориться в германо-романскоя, т. е. латинской по своему корню, цивилизации. Теперь нам указывают на Азию п проповедуют ненависть к латинству. Но истинный путь дан в Кпеве: не латинство, не бусурманство, а оллпнство. Наш дикий черенок привит к стволу христианского человечества именно в греческой ветви его. и ато не может быть незначущей случайностью. Культура народа вырастает из религиозных корней, п какие бы пышные побеги п плоды не приносило славяно-русское пли ту-рано-русское дерево, оно пьет соки земли христианской — через восточно-греческие корни. Но религия не живет вне конкретной плоти — культа, культуры — п вместе с греческим христианством мы приобщились и к греческой культуре. Как германство — хочет оно этого иди не хочет — не может, не убивая себя, разорвать связи с латинским гением, так православная Русь не может отречься от Греции. В глубине христианской Греции — Византии живет Греция классическая, созревающая ко Христу, и ее-то драгоценный дар принадлежит нам по праву, как первенцам и законным наследникам.
Неизбежный и для России путь приобщения к Ренессансу не был бы для нас столь болезненным, если бы мы пили его воды из чистых ключей Грецип. Романо-германское, т. е. латинское посредничество определило раскол нашей национальной жизни', к счастью, уже пзжпваемый. Но безумием было бы думать, что духов-
пая жизнь России может расти иа «дпком корню» какой-либо сла-йянской или туранской исключительности.
Великое счастье наше и незаслуженный дар Божий — то, что мы приняли истину в ее вселенском средоточии. Именно в Греции, п больше нигде, связываются в один узел все пути мира. Рим ее младший брат и духовный сын, ей обязанный лучшим в себе. Восток и на заре и на закате ее истории — в Микенах и в'Византии— обогащает своей глубиной и остротой ее безукоризненную мерность, залог православия. Чем дальше, тем больше мы открываем в элли-низме даров Востока. Нам не страшен ни Восток ни Запад. Весь мир обещан нам по праву, нет истины, нет красоты, которой бы не нашлось места во вселенском храме. Но каждому камню укажет место и меру тот зодчий, который повесил в небе «на золотых цепях» купол святой Софии.
Е. Богданов
«ХОЖЕНИЕ ЗА ТРИ МОРЯ» АФОНАСИЯ НИКИТИНА,
как литературный памятник
Древнерусская литература недоступна непосредственному восприятию современного, не только иностранного, но и русского читателя. Мы ее не понимаем и не умеем ценить ее, как литературу. Древнерусскую икону теперь «открыли», открыли не только физически, тем, что счистили с нее копоть и позднейшие краски, но и духовно: научились смотреть на нее, видеть и понимать, что она говорит. Но к памятникам древнерусской письменности мы продолжаем быть глухи и слепы.
На этом основаны специфические особенности науки «истории древнерусской литературы». Пишу в кавычках, ибо это «история литературы» очень странная, непохожая на другие. В этом легко убедиться, просмотрев любой учебник или университетский курс этой науки. Собственно, о литературе, "как о таковой, в этих учебниках и курсах говорится мало. Говорится о просвещении (точнее, об отсутствии просвещения), о бытовых чертах, отразившихся (точнее, недостаточно отразившихся) в проповедях, летописях и житиях, об исправлении церковных книг и т. д., словом — об очень многом. Но о литературе говорится мало. Существует несколько трафаретных оценок, прилагаемых к самым различным древнерусским литературным произведениям: одни из этих произведений написаны «витиевато», другие — «простодушно» или «бесхитростно». Отношение авторов учебников и курсов ко всем этим произведениям неизменно презрительное, пренебрежительное, в лучшем случае снисходительно - презрительное, а иногда и прямо негодующе - недоброжелательное. «Интересным» древнерусское литературное произведение считается не само по себе, а лишь постольку, поскольку отражает в себе какие нибудь бытовые черты (т. е. поскольку является памятником не истории литературы, а истории быта) или поскольку заключает в себе прямые или косвенные указания на знакомство автора с какими нибудь другими литературными произведениями (преимущественно переводными). От древнерусского автора почему то требуют непременно выражения «народного миросозерцания», примыкания к народной поэзии: если этого у него нет, — его презирают с оттенком негодования, если же это у него есть, — его похваливают, но, всетаки, с оттенком снисходительного презрения.