какому православному празднику нлп посту они по времени пли по значению своему соответствуют: «... на память шиха Аладина, на руськый праздникъ на Покровъ святыя Богородица (334,33) «а празднуют шиху Аладину дв* недвли по Покров*» (335, 10), «Велпкы День бваеть хрестьанъскы перв1е бесерменьскаго баг-рама за 9 день или за 10 день» (337,20—21), «на курбантъ-баг-рамъ, а порусьскому на Петровъ день» (341,27—28). О священном городе браманпстов, Парвате, Афонасий Никитин говорит: «къ Первого же 'бздять о Великомъ Загов'вйн'Б, къ своему ихъ туто 1ерусалимъ, а побесерменьскы Мякъка, а порускы Ерусалимъ, а поиндвйскы Нарвать» (337,7—9). Он отмечает внешнее сходство некоторых подробностей брамапского ритуала с православным: «а намазъ же ихъ на востокъ, порускы» (336,34), «а бутханы (т. е. храмы) же ихъ ставлены на востокъ, а буты (т. е. идолы) стоять па востокъ» (337,3—4) «пны ся кланяють по чернечьскы, обт. рукы дотычуть до земли» (337,6—7). Чуждость браманского религиозного миросозерцания, конечно, не могла не поразить Афонаспя Никитина. При описании главного храма в Парвате он рассказывает без прикрас то, что там видел, п одного этого описания достаточно, чтобы убедиться в совершенной чуждости браманизма: «а бутхана же вел-ми велика, есть въ полъ-Твт>рп,камепа, да резаны по ней даяния Бутовы, 41) около ея всея 12 резано в-внцевъ, какъ Бутъ чюдеса тво-рилъ, какъ ся пмъ являлъ многьши образы: первое — человт>чес-кимъ образомъ являлся, другое ^- человвкъ, а носъ слоновъ, третье — человвкъ, а видт.ше обезьянино, въ четвертое — человвкъ, а образомъ лютаго звъря; являлся имъ все съ хвостомъ, а вырт>занъ на каменп, а хвость черезъ него сажень» (336,10—14). Казалось бы у всякого русского ХТ-го века все эти образы должны были бы вызвать заключение, что этот «бут» есть просто сатана. Возможпо, что такая мысль и пришла в голову Афонасию Никитину. Но он подавил ее в себе, не высказал ее даже и в «Хожении», а только отметил формальное внешнее сходство главного идола парватского храма с статуей Юстиниана, описанной русскими поломниками: «Бутъ выр*-занъ изъ камени, велмп великъ, да хвостъ у него черезъ него, да руку правую поднялъ высоко да простеръ, акы Устьянъ-царь Царя-градскы» (336,19—21). Таким образом, даже здесь опять формальный параллелизм двух религиозных миров. Но констатирование этого формального параллелизма, конечно, только усиливает впечатление полной внутренней, материальной разнородности этих миров. Так же спокойно и об'ективно описывает Афонасий Никитин и другие подробности религиозной жизни Индии, даже самые странные и отталкивающие с русско - православной точки зрения (напр. религиозное почитание рогатого скота 42) и т. д.) Нигде ни тени осужде-
41) Слово бут по персидски зпачит «идол». В данном случае речь идет по-лпдиыому о божестве випшуитского культа, о Вишну или о Кришне.
42) Напр.: «А передъ бутомъ жо стоить ьолъ велми великъ. а выр-взанъ изъ ваквиа ив* чернаго. а весь позолоченъ, а цт.луютъ его въ копыто, а сыплуть на него цв-вты и на бута сыплють цв*ты» (336,32-25); «инд'Ьяне же вола вовуть от-цомъ, а корову матерью; а каломъ ихъ пекутъ х.тЬбы н 4отву варять соб&, а
ХОЖЕНИЕ ЗЛ ТРИ МОРЯ
пия, пренебрежения илп насмешки: всякий-де верует по своему, других осуждать нечего, а надо самому смотреть, как бы свою веру соблюсти, не отпасть от Бога,
Нелегко было Афонасию Никитину устоять в вере. И не только потому, что как христианип он не пользовался никакими правами и всегда мог подвергнуться притеснениям мусульманских вельмож, ироде чюнерского правителя Асад-хана; но, главным образом, потому, что он был физически лишен возможности исполнять обряды и предписания свей веры, в то время как вокруг себя он видел людей, строго выполняющих своп религиозные обязательства, живущих благообразным ритуальным бытом, формально похожим на его собственное русско - православное обрядовое исповеднпчество. Соблазн был велик - своей веры, своего закона все равно соблюстп нельзя, а «бесер-мене» так благообразно живут, так твердо стоят в своей вере и соблюдают свой закон, что даже зависть берет; почему бы не перейти в их веру? ведь Бог — один, только законы — разные. Это —■ смысл разговора Афонаспя Никптппа « с бесерменином Медиком », который нудпл Афонаспя Никитина «въ въру бесерменьскую стати» и укорял его за то, что он от христианства отстал, а к мусульманству не пристал. Но Афонасий Никитин устоял. Несмотря на все уважение, с которым он относился ко всякой чужой вере, и несмотря на то, что никогда не допускал себя осуждать или презирать окружающих за их религиозные воззрепия, в глубппе души он чувствовал и знал, что истинная вера только его, русская вера, и за нее он держался крепко, хотя от всех это скрывал, присвоив себе для окружающих даже вымышленное «бесерменьское» имя, «хозя Юсуфъ Хорасани».