«ИСКУССТВО
о использования, должны быть лишены тех раздражающих элемента, которые в свою очередь являются прнвиллегпей искусства.
Так называемые банальные изображения и предметы домашнего обихода, вошедшие в быт, никого не безпокоят. Мы с уверенностью -адимся на венский стул и не замечаем гравюры с изображением <Нотр - Дам». При ином положении вещей, если допустить, что в быт юшел другой «раздражающий» нас стиль (венский стул тоже раздра-кал когда-то), первый станет музейным явлением, и старая лито--рафпя уступит место графике Бердслея или чему нибудь другому. Одно займет исключительное по отношению к быту положение, и на созерцание его будет потрачено больше внимания и зрительной энергии, нежели на созерцание друтого.
Попытки изменения внешней стороны быта оправданы признанием его негодности, неудобства плп, по мнению «конструктивистов», "лишком большим количеством эстетических деталей. Художники, оытающпеся изменить быт, берут на себя тяжелую, неблагодарную задачу. Устранение незамечаемых нами теперь эстетических деталей з старых вещах делается за счет вещей новых, будто бы их лишенных. Но само отсутствие этих «эстетических» деталей в новых вещах ощущается нами острее, нежели их наличие в старых, и беспокоит несравненно больше.
Привычка делает свое; одно проникает в быт, другое в музей и по тем пли другим, возможно и не совсем справедливым причинам, считается искусством. Относительность последнего совершенно неопровержима. Не потому ли художники так полюбили старенькую мещанскую фотографию и особую кажущуюся неуклюжесть положений и поз так наз. «декаданса». Отсюда целый ряд картин, основанных на всевозможных напоминаниях, изменении пропорций и деформациях. Вещи, ничего не напоминающие, мертвы. Изменение пропорции, деформации, как всякое нарушение факта, без этого сравниваемою факта невозможно, и если каждая последующая картина является критикой предыдущей, то бытовые явления (не следует их ограничивать «жанром») в глубоком смысле этого слова служат критическим трамплином для создания художественного произведения.
И. Эренбург в своей книге «А всетаки она вертится» говорит о том, чтобы «сделать всех конструкторами прекрасных вещей, превратить жизнь в организованный творческий процесс и этим самым уничтожить искусство». Таких требований и услужливых предложений много. Не спорю с тем, что искусство, вошедшее в быт, перестает быть искусством. Если сделать всех «конструкторами прекрасных вещей», несомненно больше внимания будут привлекать те единицы, которые ухитрятся делать вещи уродливые. Формы искусства, вошедшие в быт, становятся частью обстановки и по отношению к искусству являются об'ектом годным для сравнения в порядке изменения своей условной структуры.
Удивительно верпо сказал как-то П. Н. Пунин: «Всякое изменение вида конкретности сопровождается обнаружением его живописных качеств». Произведение искусства остается таковым в силу
Р. ПИКЕЛЫШН
«сравнительного», если можно так выразиться, отношения к быту и гораздо выгоднее стремиться в музей, как собрание не бытовых ■ явлений, нежели в быт, где успешный результат уничтожает само I искусство.
Можно оспаривать значение музейности вообще. Это дело другое. Но постольку поскольку традиции и культура никого не тяготят, об этом говорить не стоит. Упрощаться, проповедывать вандализм и новые машинные скифства незачем. Мы технически довольно хорошо устроены, и нет никаких оснований беспокоиться за слишком боль-1 шую тяжесть того культурного опыта, который мы в себе посим.! Провинциалу трудно переходить улицу столичного города, где ов боится быть раздавленным снующими направо п налево автомобилями. Горожанин это делает легко и незаметно. Швея во время шитья может болтать с подругой и кокетничать с приказчиком из соседнего магазина. Это не обременительно и не мешает труду. Наш организм постоянно приспосабливается к возможности новых единовременных действий. Ограничение их было бы для современного человека не облегчением, а дисциплиной. Цель всевозможных абсолютных методов, а в частности цель «уничтожения» искусства (как самостоятельной величины) и связанных с ним вековых предрассудков — помочь страждущему человечеству. Однако, до тех пор, пока ограничение рамок нашего восприятия есть дисциплина, режим —■ лучше это страждущее человечество просто пожалеть.