БИБЛИОГРАФИЯ
обосновывать какие-нибудь курсы), ни с демократией, подлинная Зинаида ничего общего конечно, не имеет. Наконец, Бунин «краса и гордость» русской эмиграции, столп Консерватизма, высоко держащий знамя Великого, Могучего, Свободного и т.д. над мерзостью советских сокращений и футуристских искажений
I — чистая традиция «Сна Обломова». Бунин редкое явление большого дара не связанного с большой личностью. В этом отно-
, шении Бунин сродни Гончарову, которого он, я думаю, в конце концов не ниже. Именно о третьей и четвертой части «Обломова» (единственное подлинно большое, почти гениальное у Гончарова) вспоминаешь в связи с «Суходолом».
«Суходол» очень большая вещь: никто (кроме конечно Салтыкова в «Господах Головлевых») не дал такого страшного, убедительного, гнетуще-неизбежимого эпоса о гниении и умирании уездного дворянства. Смерть, и даже не смерть, а страшное и гнусное предсмертие (гааез Ырросгатлса) целого класса никогда не вставала в более безнадежном, не величии, а ужасности.*) В «Современных Записках» (да и нигде) Бунин не дал ничего
. равного «Суходолу». «Митина Любовь», самая, по мнению многих, замечательная, вещь напечатанная в «Совр. Зап.», приятна, спору
I нет, и в лучших местах похожа, не фотографически, и ученически (и это хорошо), на памятные страницы Толстовского «Дьявола». Но, конечно, если судить по «Митиной Любови» о зарубежном творчестве — росту оно небольшого. И как она бледнеет и меркнет перед подлинной жизнью «Детства Никиты». В конце концов, ядро «Совр. Зап.» не дало в романе ничего равного, напечатанному со стороны, «Преступлению Николая Летаева»; в поэзии вещам Марины Цветаевой напечатанным не в них; в философии «Геф-симанской Ночи» «гастролера» Шестова.
Несмотря на это роль их почтенна. Задачу свою, как они ее видят, редакторы исполняют честно и удачно, и имена их имеют право на соседство в русской памяти с именами почтенных либерально-консервативных редакторов прошг.ого — Плетнева, Стасюлевича и Гольцева.
Другая из двух душ, сожительствующих в эсэрской груди нашла себе вместилище в ее «левой» половине — в «Воле России».
*) Не случайно Пильняк (ученик Бунина в гораздо большей мере чем Белого или Ремизова) облюбовал изо всего Бунина именно
«Суходол».
Левое эсэрство *) гораздо лучше (хотя тоже не в полной чистоте) сохранило волевую традицию Народной Воли («Воля России») и героического периода партии С.-Р. «Воля России», конечно, самый живой из эмигрантских журналов (и газет, в так как в СССР. — со смерти Лефа живых журналов нет, вообще на русском языке). Главное его отличие от «правого» собрата-интерес к мировой жизни; отсутствие «курса ка религиозное преображение», столь несовместимое с духом интеллигентской рево- , люционности; большая чуткость ко всему что делается в России; и предоставление слова инакомыслящим (вроде Пешехонова), что делает «Волю России» самым свободным журналом эмиграции (хотя в основной их линии нет и тени «соглашательства»). По замыслу «Воля России» менее литературна чем «Современные Записки», и литературного «ядра» у ней нет. Но и тут она откры-тее и шире своих соседей справа. Так «Воле России» принадлежит честь первого перевода на русский язык величайшего романиста новой Европы — Марселя Пруста. В первом номере за этот год она дает новую драму Роллана. («Современные Записки», издаваемые в Париже, совершенно игнорируют -такие уж Евразийцы-всю современную культуру Запада). В критическом (довольно скудном по пространству) отделе — большое и не предубежденное внимание к «Советской литературе». Внимание не всегда умеющее разобраться (общш уровень критического умения, таланта и культуры в «Воле России», конечно, гораздо ниже «Совр. Записок») но добрая воля к пониманию настоящего и будущего есть, и это главное. Художественной литературы в «Воле России» не так много, как в «Современных Записках». И нет той «среды», того воздуха, определенного литературного направления. Зато, и оттого Ремизов и Марина Цветаева тут не кажутся такими случайными как там. 1925 год особенно прошел под знаком Марины \ Цветаевой. «Крысолов», занявшш шесть номеров — «патент на благородство» напечатавшего его журнала перед судом Истории Литературы. Больше чем все двадцать шесть книг «Современных Записок» он доказывает что отыскался след Тарасов, и что Россия-жива не только в границах Русского мира, но и в царстве Духа, превыше всех границ.