Дверь стукнулась о стену, и Орландо увидел его, выступающего из темноты коридора. На Петере Кюне по-прежнему был парик, но он, должно быть, умыл лицо, потому как надменный росчерк его бровей исчез. Этой ночью на нем, словно маска, красовалось настоящее лицо, обычно спрятанное под слоем грима.
Старик кивнул головой в сторону лестницы.
— Вы должны взглянуть на мои картины, — сказал он. — Вы их еще не видели.
В голосе Петера звучал явный упрек; к тому же он, очевидно, считал, что промах следовала исправить немедленно.
Орландо взглянул на часы: два часа ночи. Этот тип сумасшедший. Маргарет была права. Хотя она со своими сосисками и гримасами тоже вряд ли была образчикам здорового рассудка…
— Мы с Эльзой спим в разных комнатах, — сказал старик. — Уже больше двадцати лет. Ей не нравится скипидар, а я всегда нюхал скипидар.
— Что ж, грустно это слышать.
Старик сурово поджал губы.
— Что вам грустно слышать? Что я нюхаю скипидар или что не сплю с женой?
Орландо подавил вздох.
— И то, и другое, — сказал он. — Но вы знаете, который сейчас час?
— Уже четырнадцать лет, как я не обращаю внимания на время, — сказал Петер Кюн. — Идемте, я вам покажу…
Орландо понял, зачем старик подрисовывал себе брови: у него их не было. Его лицо было лишено растительности, и это его стесняло. Его выражение лица напоминало физиономию стариков, застигнутых утром без вставной челюсти, когда они пытаются нащупать и вставить на место аппарат, придающий им обычную внешность. Вставная челюсть, словно бледно-розовая рыба, плавающая в стакане на мраморном ночном столике… Болезнь, старость, смерть… Почему эти картины роятся в моей голове? Определенно, нужно бежать из Сафенберга.
Петер шел быстро, и вскоре они с Орландо очутились в западном крыле. Дверь была приоткрыта, и они вошли.
— Что это за запах?
— Скипидар. Я вам говорил.
Потолок в комнате был высокий, видимо, самый высокий во всем особняке. Наверное, в этой комнате снесли перегородку. Картины были свалены в кучу вдоль стен, самые большие кое-где даже загромождали окна — в комнате их было четыре. Картины были повернуты обратной стороной, так что разглядеть можно было лишь деревянные рамы да серое полотно.
— Вы, конечно же, видели мои морские пейзажи в коридорах и салоне?
Орландо вспомнил, что проходил мимо верениц аляповатых картин. Трехмачтовики с обвислыми парусами вразвалку направлялись к далеким землям, и их массивные формы отражались в слишком светлых водах — что-то среднее между лавандой и берлинской лазурью…
— Да, — сказал он. — Мне кажется, это…
— Кошмар, — отрезал Петер. — Моря, корабли и небо наводят на меня ужас, но я здесь единственный художник; им нужна была какая-нибудь мазня, чтобы завесить стены… А вот здесь мои настоящие картины. Садитесь.
Орландо послушно сел на старый, обитый репсом диван. Пружины впились ему в ляжки. Петер принялся одну за другой поворачивать картины. Орландо закрыл глаза. Что он делает ночью среди груды серых картин в компании этого сумасшедшего старика? Возле одной из колонн на козлах были свалены тюбики, бутылки, горшки, масляные краски — целая пестрая аптека. Кюн, должно быть, сам готовил краски, растирая порошки, охру, сиену и смешивая их по своим алхимическим рецептам…
Взгляд тенора упал на картины, которые старик поворачивал к нему лицом. На глаз трудно было сказать, сколько их здесь. Наверное, что-то около сотни…
— Взгляните.
Теперь уже три десятка лиц были обращены к нему. Нет, неправильно, ведь лицо было повсюду одно и то же, только написано в разных техниках и ракурсах. К тому же, сменялись эпохи. На одних портретах герой носил испанские брыжи XVI века, на других — кружевной воротник и темный камзол алебардиста с фламандских картин, на третьих — твидовую английскую куртку. На одном овальном портрете в углу мастерской на нем был напомаженный парик…
И всюду — одно и то же лицо еще молодого человека: на удивление круглые глаза, толстые щеки и пухлые губы… Натале встал. Где-то он его уже видел.
Подойдя к одному из портретов, он присел на корточки. Незнакомец был изображен в три четверти, на нем был зеленый галстук и темно-фиолетовая рубашка. Несмотря на почти аристократическую форму рта и носа, в его лице было что-то комичное. Видимо, это из-за птичьих, идеально круглых глаз.