Многие из тех, кто это отлично понимает, сбегают из дому и бороздят моря в поисках чудесных земель, где истерзанный дух обретет исцеление. Другие же сочиняют стихи, в коих слова «вселенная», «прах», «любовь», «багрец», «Всевышний» и «ночь» мелькают столь часто, что их преспокойно можно заменять картинкой, облегчая труд наборщика.
Мы, желающие стать писателями, — терпим несказанные муки. Нас преследуют беспокойные мысли, сопровождаемые странными видениями, нас пожирают неотвязные сомнения в собственных силах. В папке лежат бесчисленные начатые рассказы и даже неотъемлемая часть романа: название. Ведь что может быть прекрасней, чем распределение предстоящей тебе великой работы: шесть повестей и девять романов, из которых один, состоящий из четырнадцати книг и семидесяти глав, ты должен закончить за шесть лет. Однако нужно следить за тем, чтобы подобные списки и планы не попадались на глаза домашним.
Постепенно жизнь становится нестерпимой пыткой. Всякий свободный вечер приходится запираться, отмахиваясь от суетных радостей жизни. Девушек больше не существует, друзья — докучливые, неотесанные создания. Со временем лицо твое принимает то самое болезненное выражение, которое часто истолковывают превратно: «Малость с прибабахом», — говорят доброжелатели. «Укатали сивку крутые горки», — говорит начальник предприятия, где протекает твоя ежедневная борьба за существование, — миленькая поговорка, позаимствованная из конного спорта. Есть отчего впасть в отчаяние, если самое большее, что ты можешь выдать за день, — это полторы страницы текста. Около половины десятого приходится вставать, бродить по дому, включать радио, молча его слушать и на пути назад заходить в кухню. «Места себе не найдешь?» — раздается из комнаты. «Неа, мам», — говорю я, запихивая в рот кусок хлеба с маслом. Это кусочничанье — от отчаяния, а не ради искреннего удовольствия.
Однако в конце концов, много вечеров спустя, к половине двенадцатого удается закончить рассказ. Смутное ощущение удовлетворения мешается с головной болью. Я прохожу по дому, в гостиной темно. «Спишь уже?» — спрашиваю я. — «Нет, — со вздохом отвечает голос, — подведи-ка мне часы». — Я зажигаю свет в комнате, где спят родители. — «Я написал». — «Ну, читай давай», — говорит мать. — «Отец спит?» — «Да храпит опять, ужас, а толкать его мало помогает». — «Ну, слушай, — говорю я. — Слушай внимательно и не задавай глупых вопросов». Этот тон помогает мне скрывать мою готовность прочесть написанное вслух.
«Ну же, начинай». — Окончив, я беззаботно спрашиваю: — «Ну как?» — «Да, да». — «Тебе понравилось?» — «Да». Большего от нее не дождешься.
Теперь становится ясно, что те, кто одобряет мой труд, делают это из сострадания, а те, кто его не одобряет, всего-навсего желают моей гибели, — думаю я с отчаянием, но в конце концов не без торжества.
Потому что как велико оно, осознание того, что нет другого пути, что нужно добиться своего, что обратной дороги нет. Воистину, выбора не существует. Писать, сестры и братья, писать, и пусть стиль у нас слаб, а силы ничтожны. И придет нам на помощь благословенная, живительная вера. Ибо как может не исполниться эта страстная жажда — уметь описывать суть вещей, — правящая нашей жизнью с момента пробуждения до момента отхода ко сну?
Пострадал бы мир, живи мы лишь для этого, и ничего другого? Нет, быть такого не может.
13 сентября 1946 г.
Аквариум
В приемной, в конце коридора, в углу на низком столе стоял пустой аквариум. В этой комнате под присмотром учителя все мы проходили обязательный осмотр — медсестра искала у нас в головах. Возле узкого окна стояло чучело птицы, а зимой всегда горел газовый камин. Самые серьезные проступки, за которые нельзя было назначить наказания на месте, разбирались здесь, в мертвой тишине вечно сумрачной комнаты. У аквариума, длиной в метр и шириной в полметра, были запыленные стекла, а на пересохшем дне лежали в песке заросшие паутиной камешки.
Как-то в среду двое мальчиков под руководством учителя внесли аквариум в класс и водрузили его на стул.
— Все вы его видели, — сказал учитель, — сейчас я расскажу вам его историю. — После чего он поведал нам, что покупка эта была осуществлена три года назад на карманные деньги его учеников. Мальчики, увлекавшиеся ботаникой, отыскали и посадили подходящие водные растения, а слой торфа на дне присыпали тщательно промытым песком. Был куплен маленький линь, а сын молочника получил от своего отца несколько мальков из большой бочки, — тот ловил на них щук.