- С чего ты взял?
- Надо позвать ее, поужинает с нами.
- Она не пойдет!
- Значит, опять поссорились?
- Нет, я сегодня признался ей в любви.
- Это же здорово! – Сергей даже сел от неожиданности и чуть не упал с табуретки. – А она?
- Она не любит меня, Сережка! Я ведь второй раз признаюсь ей. Первый раз лет пять назад, она сказала, нет, уходи.
- А сегодня?
- Сегодня она молчала, я даже поцеловал ее в макушку, она не убежала, не дала мне пощечину, и не сказала: «нет»
- Так ведь это хорошо!
- Чего хорошего, она ведь и «да» не сказала.
- Как же она вам сразу скажет: «Да». Ты время дай ей!
- Какое время? Я пять лет жду!
- Это ты пять лет ждешь, а она месяц назад тебя увидела. – Петр внимательно взглянул на Сергея. Он рассуждает, как взрослый человек, в свои семнадцать лет. Петр невольно усмехнулся.
- Ты прав, я ждал ее столько лет без надежды даже увидеть, а теперь я хочу сразу и все.
- Воронин однажды выдал, что главное «в жизни научиться все повороты судьбы превращать в зигзаги удачи». – Сергей даже усмехнулся сказанной вслух мысли. – Он порой такое скажет, что сидишь и думаешь, откуда он все это берет, не сам же сочиняет. Но он сам очень умный. До пятого класса, говорят, он был круглым отличником.
- А ты?
- Нет, я всегда учился неважно.
- Ладно, не хочу ни любить, ни страдать, пойду, поем и лягу спать.
- Стихами заговорили!
- Заговоришь тут и не только стихами.
НИНА СОМОВА.
После отъезда Юлии Нина захандрила как-то сразу. «Как жить дальше?» - Все чаще она стала задавать этот вопрос, и не находила ответа. Вот уже целый месяц она не могла жить дома, поэтому отдала квартиру двум недавно поженившимся друзьям Максиму и Анечке, а сама переехала в их маленькую общежитскую комнатку. Но и там не было покоя. От бессонных ночей и плохого аппетита осунулась, похудела. Ее гордая походка стала неуклюжей, почти старушечьей, руки висели как плети, как что-то ненужное и мешающее. Окружающих ее люди начали надоедать и даже раздражать ее. По вечерам, когда общежитие наполнялось шумом и смехом, она уходила туда, где ее не видели и не слышали. На работу ходила «на автопилоте», как говорят. Сидела на месте, не поднимая головы, до конца смены. После работы долго стояла у окон ДОСААФа, но войти не решалась.
А в этот вечер не сдержалась и решительно дернула ручку двери, та поддалась и Нина вошла в пустой вестибюль. Огляделась, тихо прошлась по коридорам, заглядывая в открытые двери классов. Где-то шли занятия, где-то убиралась уборщица. И вдруг взгляд остановился на огромном стенде. Его готовили к ноябрьским праздникам, но, видимо, вывесили пораньше. Она стала рассматривать знакомые лица. Тут и Ромка Рогачев, и Танечка, а вот и Нина, улыбающаяся, собирает парашют… «Наши ветераны» гласил стенд. Заслуженный мастер спорта Сомова Нина Сергеевна на счету две тысячи прыжков, тренер группы… Нина резко повернулась и быстро зашагала к выходу, как ее остановил знакомый голос:
- Сомова? Нина? – Ей навстречу шел вышедший из кабинета начальника пожилой человек в расстегнутой генеральской шинели без шапки. Он радостно улыбался ей… - Рад, очень рад видеть тебя, Ниночка, а мне сказали… - приблизившись и по-товарищески похлопав Нину по плечу, продолжал он, - что ты больна, а я вижу, здорова… - Заметив усталые и печальные глаза собеседницы, замолчал, кашлянув в кулак. Самому стало неудобно. Вытянувшись по-военному, он как-то неловко взял Нину под руку и отвел к окну. Помолчав и пытаясь заглянуть в глаза девушки, продолжал. – Слышал я, о твоем горе… Я знал твоего отца, замечательный был хирург и твою маму помню, и очень понимаю тебя… и знаю, как это тяжело терять близких людей. Но пойми, девочка моя, одну вещь: настоящим горе становится только тогда, когда ты покорно опускаешь руки и, молча, покорившись, смотришь на него снизу вверх. Крепись, столько еще в жизни будет потерь… - Он замолчал, опустив голову. Его суровые глаза затуманились, морщинки разгладились, и каким-то он был сейчас простым и добрым этот строгий полковник Симаков, которого все боялись и уважали.
- Спасибо, Вам, Николай Гаврилович, - тихо ответила Нина. Это был, пожалуй, первый разговор за последний месяц, от которого даже потеплело на сердце.