Миссис Хаббард покачала головой:
– Нет… Миссис Николетис всегда запирала, а я – нет…
– Хорошо. Значит, Патрисия Лейн пришла сюда, она была страшно взволнована тем, что вспомнила. Во время разговора дверь открылась, и кто-то заглянул или вошел. Патрисия замолчала и повесила трубку. Почему? Может, потому, что именно этого человека она и подозревала? Или же просто решила, что осторожность не помешает? Оба предположения вполне вероятны, но я лично склоняюсь к первому.
Миссис Хаббард закивала, соглашаясь с инспектором.
Тот продолжал:
– За Патрисией, очевидно, следили. Может быть, подслушивали под дверью. Потом вошли, с явным намерением помешать ей договорить. А потом… – лицо Шарпа помрачнело, – она пошла с Патрисией, непринужденно болтая о пустяках. Может, Патрисия обвинила ее в пропаже соды, а она попыталась оправдаться.
Миссис Хаббард резко спросила:
– Почему вы говорите «она»?
– М-да, забавная вещь – местоимение! Когда мы обнаружили труп, Нигель Чэпмен сказал: «Я убью того, кто это сделал. Я убью его!» «Его», отметьте! Нигель Чэпмен был абсолютно уверен, что убийца – мужчина. Может, потому, что представление о жестокости и насилии связано у него с образом мужчины. А может, он кого-нибудь подозревает. Мы еще успеем выяснить, что к чему. Но я лично склонен думать, что убийца – женщина. Почему? Очень просто. Кто-то пошел с Патрисией к ней в комнату, и она восприняла это вполне естественно. Следовательно, это была девушка. Юноши крайне редко заходят на женскую половину, не так ли, миссис Хаббард?
– Да. Это нельзя назвать непреложным правилом, но оно соблюдается довольно четко.
– Комнаты мальчиков находятся в другом крыле. Если предположить, что разговор Патрисии с Нигелем до его прихода в полицию был подслушан, то подслушать его могла, очевидно, женщина.
– Я вас понимаю. И некоторые девушки действительно проводят полдня, подслушивая под дверьми. – Она покраснела и добавила извиняющимся тоном: – Впрочем, я слишком резко выразилась. Ведь на самом деле, хотя дом наш построен на совесть, часть стен была разрушена и перебрана, а новые перегородки тоненькие, как картонки. Через них все слышно. Правда, Джин действительно любит подслушивать, что есть – то есть. Это у нее в крови. И конечно, когда Женевьев услышала, как Нигель говорит Пат об убийстве матери, она не преминула остановиться, ловя каждое слово.
Инспектор кивнул. Он уже успел побеседовать с Салли Финч, Джин Томлинсон и Женевьев. Он спросил:
– А кто живет рядом с Патрисией?
– С одной стороны – Женевьев, но там надежная старая стена. С другой стороны, ближе к лестнице, – комната Элизабет Джонстон, у нее временная перегородка.
– Круг слегка сужается, – сказал инспектор. – Француженка слышала конец разговора, а собиравшаяся на почту Салли Финч – начало. Следовательно, подслушать было практически невозможно, разве что немножко в середине. Конечно, я исключаю Элизабет Джонстон, живущую за тонкой перегородкой, но, с другой стороны, совершенно точно установлено, что в момент ухода Салли Финч она сидела в гостиной.
– Она постоянно была в гостиной?
– Нет, она заходила к себе за книгой. Как всегда, никто не помнит, когда именно.
– Это мог сделать любой из студентов, – беспомощно сказала миссис Хаббард.
– Если полагаться только на их слова, то да, однако у нас есть кое-какие дополнительные улики.
Он достал из кармана маленький пакетик.
– Что это? – взволнованно спросила миссис Хаббард.
Шарп улыбнулся:
– Волосы… Патрисия Лейн сжимала их в кулаке.
– Вы хотите сказать, что…
В дверь постучали.
– Войдите! – откликнулся инспектор.
Дверь распахнулась, и на пороге вырос Акибомбо. Его черное лицо расплылось в широкой улыбке.
– Простите, – сказал он.
Инспектор Шарп раздраженно перебил его:
– Да, мистер… м-м… что у вас там?
– Простите, но мне необходимо делать заявление. Чрезвычайно важный заявление, проливающий свет на этот печальный трагедия.
– Хорошо, мистер Акибомбо, – покорно сказал инспектор Шарп, – рассказывайте, я вас слушаю.
Акибомбо предложили стул. Он сел, глядя на обратившихся в слух инспектора и миссис Хаббард.
– Благодарю вас. Я начинаю?
– Да-да, пожалуйста.
– Видите ли, иногда у меня бывает неприятный ощущение в области желудок.
– Ай-ай-ай!