Пуаро взял в руки платок и стал его разглядывать.
– Мужской платок – но не платок джентльмена. У Вулворса такой платок стоит не больше трех пенсов.
– Он подходит Флитвуду.
– Да. Как я заметил, Эндрью Пеннингтон пользуется очень тонкими платками.
– Может быть, Фергюсон?
– Возможно, в знак протеста, но ему бы подошел цветастый платок.
– Им воспользовались вместо перчатки, чтобы не было отпечатков пальцев, – сказал Рэйс и шутливо добавил:
– «Свидетельство окровавленного платка».
– Да, странные пятна, посмотрите, – Пуаро расправил платок и еще раз внимательно осмотрел пятно.
– Странно, – пробормотал он, – весьма странно… – он замолчал, и вдруг заговорил совсем другим тоном, очень мягко.
– Бедная мадам Дойль. Она лежала так спокойно и безмятежно… и маленькая дырочка у виска. Помните, как она лежала.
Рэйс удивленно взглянул на него.
– Мне показалось, – с упреком сказал он, – будто вы хотите мне что-то объяснить…
18
В дверь постучали.
– Войдите, – откликнулся Рэйс.
Вошел стюард.
– Простите, сэр, – обратился он к Пуаро, – меня послал за вами мистер Дойль.
– Я приду.
Пуаро встал и направился к каюте доктора Бесснера. Симон лежал, весь обложенный подушками, его лихорадило, щеки его горели.
– Я жутко рад, что вы пришли, мсье Пуаро, – начал он смущенно, – у меня к вам одна просьба.
– Да.
Симон еще больше покраснел.
– Я хотел спросить о Джекки. Мне нужно повидать ее. Как вы думаете, если я попрошу вас привести ее сюда, она согласится? Понимаете, я все лежу здесь и думаю… ведь она совсем дитя, несчастное дитя, а я обошелся с ней как последняя скотина. И… – он запнулся и замолчал.
Пуаро наблюдал за ним с интересом.
– Значит, вы хотите видеть мадемуазель Жаклину? Я пойду за ней.
– Спасибо. Это ужасно мило с вашей стороны. Пуаро отправился на поиски Жаклины. Она сидела в углу салона, низко нагнувшись над книгой, но не читала.
– Пойдемте со мной, мадемуазель, – ласково сказал Пуаро, – мсье Дойль хочет вас видеть.
Она вспыхнула, потом побледнела.
– Симон? – сказала она, как бы не веря своим ушам.
– Он хочет видеть меня? Меня.
Его тронуло ее волнение.
– Так вы идете, мадемуазель?
– Я? Конечно, разумеется, иду.
Она пошла за ним как послушное дитя. У входа робко остановилась, глядя в лицо Симону.
– Привет, Джекки!
– Ему тоже было неловко.
– Я очень рад, что ты пришла. Мне хотелось тебе сказать… понимаешь, я…
Она перебила его:
– Симон – это не я… – торопливо, задыхаясь, говорила она, – я не убивала, ты ведь знаешь. Я потеряла голову прошлой ночью. О, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня.
Теперь ему стало легче.
– Ну, конечно. Я уже простил. Совсем простил. Это я и хотел тебе сказать. Ты беспокоилась немного, я понимаю…
– Беспокоилась? Немного? О, Симон!
– Поэтому мне и хотелось тебя увидеть. Все в порядке, старуха. Ты просто перепила вчера и расклеилась. Это естественно.
– Но, Симон! Я же могла убить тебя!
– Да нет, кого можно убить из твоей игрушки?
– А как же твоя нога! Ты, может быть, не сможешь ходить…
– Послушай, Джекки, не надо каркать. Скоро мы будем в Асуане, мне сделают рентген и вытащат из ноги пулю. Я снова буду здоров как огурчик.
Жаклина судорожно глотнула воздух, вдруг она бросилась через всю каюту и упала на колени у постели Симона, судорожно плача. Симон неловко гладил ее по голове. Он посмотрел на Пуаро, и тот, вздохнув, неохотно вышел из каюты, оставив Симона и Жаклину одних. Уходя он слышал невнятный шепот: «Ах, какая я гадина. Симон, Симон… Мне так стыдно!»
На палубе стояла Корнелия, облокотившись на перила.
– Это вы, мсье Пуаро, – начала она, обернувшись, – ужасно, такое страшное несчастье.
Пуаро посмотрел на небо.
– Когда светит солнце – луна не видна, – проговорил он, – но стоит закатиться солнцу, стоит солнцу скрыться…
– Простите? – сказала Корнелия, широко открыв рот.
– Я только сказал, мадемуазель, когда заходит солнце, мы видим луну. Вы со мной не согласны?
– Почему же, разумеется, согласна.
Однако она смотрела на него неуверенно. Пуаро усмехнулся.