– Именно так.
– Мэри Джерард тоже знала, что у вас там морфин?
– Нет, не знала.
– Но ведь она часто бывала у вас в коттедже?
– Нет, не сказала бы.
– И все-таки я полагаю, что она бывала там довольно часто и скорее, чем кто-либо другой в доме, могла догадаться о том, что у вас в чемоданчике имеется морфин.
– Я не могу с этим согласиться.
Сэр Эдвард сделал паузу и продолжил:
– Вы сказали сестре О'Брайен о пропаже морфина?
– Да.
– Напоминаю вам, что вы на самом деле сказали: «Я оставила морфин дома. Теперь придется за ним возвращаться».
– Нет, я так не говорила.
– И не высказывали предположение, что морфин, вероятно, остался на каминной доске в вашем коттедже?
– Ну, когда я не смогла его найти, то подумала, что, должно быть, положила туда.
– То есть вы не знали точно, где был морфин?
– Нет, знала. Я положила его в чемоданчик.
– В таком случае почему утром двадцать девятого июня вы высказали предположение, что оставили его дома?
– Потому что подумала, что могла так сделать.
– Вынужден заметить, что вы весьма безответственный человек.
– Это неправда.
– И в своих высказываниях вы также довольно небрежны, не так ли?
– Ничего подобного. Я очень ответственно отношусь к своим словам.
– Вы говорили о том, что укололись о шип розового куста в день смерти Мэри Джерард, двадцать седьмого июля?
– Не понимаю, какое это имеет отношение к делу?
– Это имеет отношение к делу, сэр Эдвин? – спросил судья.
– Да, милорд, это важный элемент защиты, и я намерен пригласить свидетелей, чтобы доказать, что это заявление было ложным.
Он снова принялся задавать вопросы свидетельнице:
– Вы по-прежнему утверждаете, что двадцать седьмого июля укололи запястье о розовый куст?
– Да! – Тон сестры Хопкинс стал вызывающим.
– Когда это произошло?
– Это случилось утром, когда мы выходили из сторожки и направлялись к дому.
– А что это был за куст? – с недоверием спросил сэр Эдвин.
– Если точно, это был не совсем куст. Это были вьющиеся розы с алыми цветами, которые растут около сторожки.
– Вы уверены в этом?
– Совершенно уверена.
Сэр Эдвин сделал паузу, а затем спросил:
– Вы по-прежнему настаиваете на том, что морфин находился у вас в чемоданчике, когда вы двадцать восьмого июня пришли в Хантербери?
– Да, настаиваю. Он был со мной.
– Ну а если сестра О'Брайен выступит в качестве свидетеля и подтвердит под присягой, что вы сказали, что, возможно, оставили его дома?
– Он был у меня в чемоданчике. Я в этом уверена.
Сэр Эдвин вздохнул.
– И вас не встревожила пропажа морфина?
– Меня? Да нет.
– Значит, вас совершенно не смутил тот факт, что пропала большая доза смертельно опасного лекарства?
– Я ведь не думала, что его кто-то взял!
– Понятно. Вы просто в тот момент не могли вспомнить, что вы с ним сделали?
– Ничего подобного. Морфин был в моем чемоданчике.
– Двадцать таблеток по полграна, то есть десять гран морфина! Этого достаточно, чтобы умертвить нескольких людей, не так ли?
– Да.
– А вас это не встревожило… Вы ведь даже не заявили о пропаже?
– Я думала, что он найдется.
– Обращаю ваше внимание на то, что, если морфин у вас действительно пропал, вы были обязаны официально заявить о пропаже. Ответственные леди поступают именно так.
Сестра Хопкинс, лицо которой раскраснелось еще сильнее, сказала:
– Ну а я этого не сделала!
– Преступная небрежность! Вы, по-видимому, не понимаете, что медсестра обязана быть предельно аккуратной. И часто вам приходилось терять опасные лекарства?
– Прежде этого никогда не случалось.
Допрос продолжался еще несколько минут. Для такого мастера своего дела, как сэр Эдвин, сестра Хопкинс – суетящаяся, с раскрасневшимся лицом, то и дело противоречащая сама себе – была легкой добычей.
– Это верно, что в четверг, шестого июля, покойная Мэри Джерард написала завещание?
– Да.
– Почему она это сделала?
– Видимо, ей показалось, что это необходимо. И видите, как в воду глядела.
– Вы уверены, что за этим поступком не скрывалось подавленное состояние или неуверенность в будущем?
– Чушь!
– Однако то, что она вдруг решила написать завещание, свидетельствует о том, что она размышляла о смерти.