– Как интересно, что ты сказал именно это! Очень интересно! А зачем мне эта штука? – Леди Энкейтлл с легким отвращением посмотрела на телефонную трубку, которую держала в руке.
– Может быть, ты хотела кому-нибудь позвонить?
– Не думаю. – Леди Энкейтлл задумчиво покачала головой и бережно положила трубку на место. – Мне кажется, Эдвард, что ты не должен волновать Мидж. Она и так переживает из-за смерти Джона больше, чем мы.
– Дорогая Люси! – воскликнул Эдвард. – Я только выразил беспокойство по поводу места, где работает Мидж. По-моему, оно совершенно неподходящее.
– Эдвард считает, что у меня должен быть восхитительный, полный понимания и сочувствия работодатель, который сможет меня оценить, – сухо сказала Мидж.
– Милый Эдвард, – с полным пониманием улыбнулась Люси и вышла из гостиной.
– Серьезно, Мидж, – обратился к ней Эдвард, – меня беспокоит…
– Она платит мне четыре фунта в неделю, – перебила его Мидж. – В этом все дело!
Она быстро прошла мимо Эдварда и вышла в сад.
Сэр Генри сидел на своем привычном месте – низкой ограде, но Мидж свернула в сторону и направилась к цветочной дорожке. Ее родственники, конечно, очаровательны, но сегодня все их очарование ей ни к чему.
В верхней части дорожки на скамье сидел Дэвид Энкейтлл. Чрезмерным очарованием он не отличался. Мидж направилась прямо к нему и села рядом, отметив про себя со злорадством его замешательство.
«Как невероятно трудно, – подумал Дэвид, – удрать от людей».
Он вынужден был покинуть спальню из-за стремительного нашествия горничных со швабрами и тряпками. Библиотека с «Британикой», на что он уповал с оптимизмом, тоже оказалась ненадежным убежищем. Леди Энкейтлл дважды появлялась и исчезала из библиотеки, ласково обращаясь к нему с вопросами, на которые, кажется, просто невозможно дать разумный ответ.
Он вышел в сад поразмышлять о своем положении. Этот визит, на который он нехотя согласился, теперь затянулся из-за внезапного убийства. Дэвид, предпочитавший созерцательность «Академического прошлого» или серьезные дискуссии относительно «Будущего левого крыла», не привык иметь дело с жестокой реальностью настоящего. Дэвид, как он решительно заявил леди Энкейтлл, никогда не читал «Ньюс оф де уорлд», но случилось так, что происшествие, достойное этой газетенки, само пожаловало в «Лощину».
Убийство! Что подумают его друзья! Как, вообще говоря, следует относиться к убийству? Какую реакцию оно должно вызвать – скуку? Отвращение? Или восприниматься как нечто слегка забавное?
Стараясь разобраться во всем этом, Дэвид меньше всего хотел, чтоб ему помешала Мидж. Он с беспокойством посмотрел на нее, когда она села рядом, и его удивил вызывающий взгляд, которым она ему ответила. Несимпатичная девушка, и никакого интеллекта.
– Как вам нравятся ваши родственники?
Дэвид пожал плечами:
– Разве об этом думают!
– Стоит ли вообще о чем-либо думать?! – подхватила Мидж.
«Уж она-то, – заметил про себя Дэвид, – вовсе не способна думать». И добавил почти любезно:
– Я анализировал свою реакцию на убийство.
– Странно, конечно, быть причастным к убийству, – сказала Мидж.
– Утомительно, – отозвался, вздохнув, Дэвид. – Пожалуй, это самое подходящее определение. Все клише, которые приходят на ум, существуют только на страницах детективных романов!
– Вы, наверное, сожалеете о том, что приехали? – спросила Мидж.
Дэвид вздохнул.
– Да, я мог бы остаться с моим другом в Лондоне. У него книжный магазин, где продаются книги «Левого крыла».
– Я думаю, здесь комфортабельнее, – сказала Мидж.
– Разве комфорт так уж необходим? – презрительно спросил Дэвид.
– Иногда я чувствую, что не могу думать ни о чем другом, – сказала Мидж.
– Отношение к жизни избалованного человека! – заявил Дэвид. – Если бы вы работали…
– А я работаю, – прервала его Мидж. – Именно поэтому у меня тяга к комфорту: удобные кровати, мягкие подушки. Рано утром у вашей постели тихо ставят чашку чаю. Керамическая ванна, много горячей воды, чудесные соли для купанья, мягкие кресла, в которых просто утопаешь…
Мидж остановилась.
– Все это рабочие должны иметь, – заявил Дэвид.
Хотя он несколько сомневался по поводу ранней чашки чаю, тихо поставленной на подносе у кровати. Это звучало уж слишком по-сибаритски[506] для серьезно организованного общества.