Джереми Клоуд глядел на нее почти с отчаянием. Ему было бы легче перенести ее слезы, волнение. Но этот хладнокровный, почти теоретический интерес совершенно убивал его.
Он хрипло сказал:
— Дело обстоит гораздо хуже…
Он наблюдал за ней: она, сидела неподвижно, обдумывая его слова. Он говорил себе: «Через минуту я должен буду сказать ей. Она узнает, кто я такой… Может быть, она сначала и не поверит».
Фрэнсис Клоуд вздохнула и выпрямилась в кресле.
— Понятно, — сказала она. — Растрата чужих денег. Или, если это неточное слово, нечто в этом роде. В общем, как молодой Вильямс.
— Да, но на этот раз… Ты не понимаешь… ответственность несу я. Я пустил в дело фонды, которые были доверены мне на хранение. До сих пор мне удавалось заметать следы…
— Но теперь все должно выйти наружу?
— Если только я не смогу найти необходимые деньги, и притом быстро.
Никогда в жизни он не испытывал подобного позора. Как она это примет?
В данный момент она принимала это очень спокойно. Но, впрочем, подумал он, Фрэнсис никогда не делает сцен. Никогда не упрекает, не бросает обвинений.
Подперев рукой щеку, она в задумчивости хмурила брови.
— Как глупо, что у меня нет своих денег.
Он сказал:
— Существует твоя брачная дарственная запись, но…
Она отмахнулась.
— Я думаю, этих денег уже нет.
Он промолчал. Затем сказал, с трудом подбирая слова, своим бесцветным голосом:
— Мне очень жаль, Фрэнсис. Не могу выразить, как жаль. Ты заключила невыгодную сделку.
Она посмотрела на него в упор.
— Ты уже говорил это. Что ты имеешь в виду?
Джереми сказал, преодолевая волнение:
— Когда ты была так добра, что согласилась выйти за меня замуж, ты была вправе ожидать… ну, честности… и жизни без забот.
Она смотрела на него в полном изумлении.
— Постой, Джереми. Как ты думаешь, почему я вышла за тебя замуж?
Он слегка улыбнулся.
— Ты всегда была верной и преданной женой, дорогая. Но едва ли я могу льстить себя мыслью, что ты приняла бы мое предложение при… м-м-м… других обстоятельствах.
Она с удивлением смотрела на него и вдруг разразилась смехом.
— Ты глупый старый сухарь! Так вот какие романтические бредни скрываются за твоей внешностью невозмутимого законника! Так ты в самом деле считаешь, что я вышла за тебя в благодарность за спасение отца от этой волчьей стаи — от руководителей Клуба жокеев и прочих им подобных?
— Ты так сильно любила отца, Фрэнсис.
— Я была предана папе! Он был ужасно мил, и с ним было так забавно жить! Но если ты думаешь, что я могла продать себя семейному поверенному, чтобы спасти отца от того, что ему всю жизнь угрожало, значит, ты никогда меня по-настоящему не знал. Никогда.
Она, не отрываясь, глядела на него. «Невероятно! — думала она. Прожить в браке более двадцати лет и не знать, о чем думает другой! Да и как можно было предполагать, что у него склад ума, такой не похожий на ее собственный. Он романтик, глубоко прячущий свой романтизм, но все-таки романтик. Все эти картины Стенли Уэймана у него в спальне. — Хоть они должны были надоумить меня. Дорогой мой глупыш!»
Она сказала:
— Я, разумеется, вышла за тебя потому, что любила тебя.
— Любила? Но что ты могла найти во мне?
— На этот вопрос я, право, затрудняюсь ответить. Ты был таким непохожим, так сильно отличался от всей папиной компании. Уж одно то, что ты никогда не говорил о лошадях. Ты и представить себе не можешь, до чего мне надоели эти лошади и разговоры о шансах на выигрыш кубка в Ньюмаркете. Ты пришел к обеду однажды вечером… помнишь? И я сидела рядом с тобой и спросила у тебя, что такое биметаллизм[540] и ты рассказал мне — действительно объяснил мне! Это заняло все время обеда. (Обеда из шести блюд — мы в это время были при деньгах и держали французского повара!)
— Это, наверное, было ужасно скучно, — сказал Джереми.
— Это было захватывающе интересно! Никогда никто до этого не разговаривал со мной всерьез. И ты был так вежлив, но в то же время, казалось, и не глядел на меня, и не думал о том, что я хорошенькая или миленькая. Это задело меня за живое. Я поклялась себе, что ты обратишь на меня внимание.
Джереми Клоуд сказал угрюмо:
— Я-то обратил на тебя внимание сразу. После того обеда, придя домой, я не мог уснуть. На тебе тогда было голубое платье с васильками…
Минуты две они молчали. Затем Джереми сказал: