«Довольно содрогаться, — сказал себе Эраст Петрович, когда больного увезли санитары, а истерическое напряжение в зале немного разрядилось. — Я зрелый человек, я мужчина. Хватит ребячиться».
Он опустился в кресло рядом с Элизой, которая одна из всех не кричала, не размахивала руками, не ужасалась, а просто сидела, тускло глядя перед собой.
— Всё, к-кошмар окончен. Химера рассеялась. У меня предложение. — Он взял ее за холодные вялые пальцы. — Давайте не играть в жизнь, а жить.
Концовки она, кажется, не услышала.
— Окончен? — повторила Элиза и покачала головой. — Только не для меня. Мой личный кошмар никуда не делся.
— Вы о бывшем муже? О хане Альтаирском? Это ведь его вы называете «Чингиз-ханом»?
Она вскинулась. Посмотрела на него с ужасом.
— Господи, Эраст Петрович, вы обещали забыть… Это мой психоз, вы сами сказали… Я вовсе не то имела в виду…
— То, то. Вы вбили себе в г-голову, что Смарагдова, Лимбаха и Шустрова умертвил ваш бывший муж, из ревности. Их всех действительно убили. Но сделал это не хан Альтаирский, а Девяткин. Он больше не опасен. Успокойтесь.
Эрасту Петровичу хотелось поскорей перейти к главному — тому, ради чего он подсел к Элизе. Поговорить с ней, наконец, без недомолвок и глупостей, как подобает взрослым людям.
Но Элиза не поверила ему. В ее взгляде по-прежнему читался только страх.
— Ну хорошо. — Фандорин мягко улыбнулся. — Я встречусь с вашим супругом и поговорю с ним. Я сделаю так, что он оставит вас в покое.
— Нет!!! Не вздумайте! На крик обернулись.
— Всё позади, — нервно сказал Штерн. — Возьмите себя в руки, Элизочка. Остальные дамы уже успокоились, не начинайте сызнова.
— Умоляю, умоляю, — зашептала она, держа Фандорина за руку. — Не связывайтесь с ним! Это вам не бедный свихнувшийся Жорж! Хан — исчадие ада! Вы ошибаетесь, если думаете, что всех убивал Девяткин! Конечно, после «бенефиса» легко поверить во что угодно, но это совпадение! На хладнокровное убийство Жорж не способен! Если уж я проговорилась, пусть вы знаете всё! Чингиз-хан — самый опасный человек на свете!
Эраст Петрович видел, что она на грани срыва, и потому старался говорить с ней как можно рассудительней.
— Поверьте мне: самые опасные люди на свете — это б-безумцы с амбициями художника.
— Хан совершенно безумен! Он помешался на ревности!
— А художнические амбиции у него есть? Элиза немного растерялась.
— Нет…
— Ну, стало быть, мы с ним как-нибудь д-договорим-ся, — заключил Фандорин, поднимаясь.
Разговор о важном в любом случае придется перенести на более позднее время, когда Элиза перестанет беспокоиться о своем кавказском Отелло.
— Боже, вы меня не слушаете! Смарагдов был отравлен — так же, как Фурштатский! Шустрое зарезан бритвой — так же, как Астралов! Всё это сделал Чингиз-хан! Он сказал мне: «Жена хана Альтаирского не может иметь любовников и не может выйти за другого!» При чем здесь Девяткин? Когда погиб Фурштатский (это антрепренер, он ко мне сватался в Петербурге), я еще не играла в «Ковчеге» и не была даже знакома с Жоржем!
— Астралов? Тенор? — нахмурился Эраст Петрович, припоминая, что несколько месяцев назад действительно зарезался бритвой известный петербургский певец.
— Да, да! Когда умер Фурштатский, хан протелефонировал мне и признался — это его рук дело. А на похоронах Астралова, он сделал вот так!
Она провела пальцем по горлу и затряслась.
— Мне никуда от него не деться! Он знает каждый мой шаг! Я находила от него записки повсюду. Даже у себя в уборной! Даже в номере «Метрополя»! Не успела переехать, а в ванной на столике записка: «Каждый с кем ты спутаешься сдохнет»\ Никто кроме Штерна еще не знал, в каком номере я буду жить! И Девяткин не знал!
— В самом деле? — Фандорин вновь опустился в кресло. — Во всей труппе один Ной Ноевич знал, где именно вы остановитесь?
— Да, только он! Меня перевезли Вася и Симочка. Вася раскрыл чемоданы, а Сима развесила мои платья, разложила туалетные принадлежности…
— Где, в ванной? Прошу меня извинить, — прервал ее Эраст Петрович. — Я должен вас покинуть. Мы обязательно поговорим. Позже.
— Куда же вы? — всхлипнула Элиза. — Умоляю, ничего не предпринимайте!
Он сделал успокоительный жест, ища глазами Масу. Тот сидел надутый, с замотанной головой.
— Не обижайся, — сказал ему Эраст Петрович. — Я кругом виноват перед тобой. Прости. Лучше скажи, что думаешь о своей п-подружке госпоже Клубникиной?
Японец печально ответил:
— Я на вас не обижаюсь, господин. Что ж обижаться на больного? А обижен я на Симу-сан. Откуда вы узнали, что я сейчас думаю о ней?
Предмет обсуждения находился неподалеку, в десятке шагов. Раскрасневшаяся от пережитых волнений Симочка что-то жарко рассказывала Ловчилину, держась рукой за грудь.
— …Мое бедное сердце чуть не лопнуло от ужаса! Оно и сейчас всё трепещет!
Костя посмотрел туда, где у Клубникиной трепещет сердце, и уже не мог отвести взгляда.
— Надо на него подуть, тогда оно успокоится. Только прикажите, — шаловливо предложил «проказник».
Маса пожаловался:
— Эта пустая девица любила меня только за красоту. Теперь, когда пуля обезобразила мои черты, она на меня смотреть не хочет. Я к ней подошел, а она говорит: «Ма-сик, ты конесьно герой, но от чебя пареным пахнет». И сморщила нос. А от моей раны брезгливо отвернулась!
Меня перевязала добрая Регинина-сан. Она, кстати, еще очень ничего. И в хорошем теле…
— Меня интересует, любит ли Клубникина деньги?
— Она только о них и говорит. Что сколько стоит, да какую бы вещь она себе купила, если б получала больше жалованья. Она не говорит о деньгах, только когда делает любовь, но сразу после любви начинает просить подарки. Я был ранен, истекал кровью, а она от меня отвернулась!
Почувствовав, что на нее смотрят, Клубникина оглянулась, сложила губы розочкой и послала Масе воздушный поцелуй.
— Скажите ей, господин, что я не желаю ее больше знать!
— Сейчас.
Фандорин подошел к Симе, выразительно взглянул на Ловчилина, и тот моментально испарился.
— Мадемуазель, — тихо спросил Эраст Петрович, — сколько вам платит хан Альтаирский?
— Что? — пискнула Клубникина, замигав пушистыми ресницами.
— Вы шпионите за Элизой, доносите обо всем ее мужу, подкладываете записки и прочее. Не смейте мне лгать, иначе я объявлю об этом всем, вслух. Вас выгонят с позором изт-труппы… Хорошо, исправлю вопрос. Меня не интересует сумма вознаграждения. Я должен знать, где я могу найти этого г-господина.
— Помилуйте! Как можно?! — Глаза Симы наполнились чистыми, высококачественными слезами. — Элиза моя любимая подруга! Мы с ней как сестры!
Фандорин дернул углом рта.
— Считаю до т-трех. Раз, два…
— Он снимает квартиру в доходном доме Абрикосова на Кузнецком, — быстро проговорила Клубникина, поморгала — слезы высохли. — Теперь вы меня не выдадите? Смотрите, вы обещали!
— Давно вы у хана на жалованьи?
— С Петербурга… Милый, родной! Не погубите! Ной Ноевич ославит меня на весь театральный мир! Меня не возьмут ни в одну приличную труппу! Поверьте, я умею быть благодарной!
Она часто задышала, придвинувшись к Эрасту Петровичу. Он покосился в ее декольте и, поморщившись, отодвинулся.
По лицу Симы снова, все с той же фантастической легкостью полились слезы.
— Не смотрите на меня с таким презрением! Это невыносимо! Я наложу на себя руки!
— Не выбивайтесь из амплуа субретки, м-мадемуазель. Он слегка поклонился и быстро пошел к выходу. Только поманил за собой Масу.
Прежде всех прочих дел нужно было отвезти японца к специалисту по мозговым травмам. То, что Масу покачивало из стороны в сторону, а также зеленоватый оттенок его лица вызывали у Эраста Петровича беспокойство. Подозрительна была и необычная словоохотливость. По опыту Фандорин знал: если японец без умолку болтает, значит, скрывает паршивое самочувствие.