Здешний сленг, называемый лунфардо, отличается многослойностью и неистощимой выдумкой. Существует даже отдельный жанр сленга, весре, в котором меняются слоги: скажем, весре — это ревес («наоборот»), где два слога переставлены местами. Танго превращается в готан, кафе кон лече — в фека кон челе. Порой понять, что говорится, становится еще сложнее: привычные слова то и дело замещаются эвфемизмами, произнесенными задом наперед (сленговое название для марихуаны или прозвище чьей-то жены), и это накладывает еще один уровень неясности на сленг, который и без того приближается к отдельному языку.
Моя очаровательная гостиница в районе Палермо названа в честь «Бобо в раю» — юмористической повести американца Дэвида Брукса, посвященной богемной культуре, ее отстраненности от общества и коммерциализации. Забавно, но и сама гостиница, и окружающие ее кварталы — отличный пример этого самого процесса. Кроме того, во множестве языков это слово попросту значит «дурак». Представьте, что нью-йоркский «Трайбека гранд-отель» носит имя, высмеивающее рафинированных «людей искусства», живущих и работающих вокруг. Эта гостиница стоит на Гватемала-стрит, между улицами Хорхе Луиса Борхеса и Темзы: одно это расположение многое говорит о культурной формуле города, с его смешением латиноамериканских и европейских сюжетов. Хороший довод в пользу того, что названия улиц и городов не только напоминают нам о важных исторических датах и любимых — кем-то — политиках (Ла Гуардиа Плейс и Франклин Д. Рузвельт-драйв в Нью-Йорке, улица 9 июля и Авенида де Майо здесь), но также отражают сознательные мифопостроения и культурные устремления людей: желание установить связи, не потерять исторический контекст, обрести статус. Сотни маленьких городков в США носят гордые названия вроде Париж или Мадрид, не говоря уже о бульваре Венеция, целой россыпи местечек с греческими именами на севере штата Нью-Йорк, а также обо всех этих приставках «новый»: Нью-Лондон, Нью-Джерси, Новый Орлеан… В этих названиях четко угадывается то, как живущие там люди видят себя (а точнее, как видели себя их прадеды). С одного взгляда становится ясно, как в том или ином городе воспринимают прошлое, что местные жители хотят увековечить, сделать своим настоящим, а о чем предпочитают забыть.
Перкуссионист Мауро, с которым мы выступаем вместе, разочарованно посетовал, что Сантьяго, где мы не так давно побывали, показался ему слишком уж «американским» городом (то бишь «североамериканским»). Я могу понять его: там очень мило, очень чисто, там огромное количество офисных зданий с зеркальными стеклами, но крайне мало пестроты характера, шарма, приземленности, свойственных той же Бразилии, откуда Мауро родом. Мауро заметил, что Чили остается одной из немногих стран, где не было узаконено рабство. Речь, по-видимому, идет о том, что именно африканцы дали культуре Южной Америки ее своеобразие и очарование. Бразильцу это простительно. В любом случае немалая часть музыки континента — и в прошлом, и сейчас, разумеется, — не что иное, как гибрид европейских, местных и африканских стилей. Некоторые доказывают, что даже танго имеет в своей родословной какие-то африканские корни. Хотя угадать в музыке отдаленные истоки и влияния не так уж и сложно (для меня, во всяком случае), культурные мотивы тянутся глубже, сплетаются неуловимыми прядями: в грамматике и синтаксисе, в национальных чертах юмора, в отношении к сексу и другим телесным функциям. Здесь отличить одно влияние от другого уже становится проблематично. Прошлое — часть тканевой основы, но мы часто видим лишь узоры на поверхности культурного ковра.
Прошлым вечером к нашей небольшой группе за ужином подсел Игнасио Варшавски из местного оркестра El Arranque, исполняющего танго. Он заметил, что в последнее время множество групп пытаются комбинировать танго с электронными мотивами, но, с его точки зрения, еще никому не удалось добиться органичного результата, — и при этом Игнасио отнюдь не считает поставленную задачу недостойной воплощения. В отличие от многих местных тангуэрос, которые не жалуют новых течений и сразу занимают оборону, сам Игнасио и другие участники Еl Arranque открыты для сотрудничества и оригинальных подходов: это касается как истории самого танго, так и чужеродных стилей. Совсем недавно участники оркестра наткнулись на написанные от руки партитуры оркестровых аранжировок старого танго — и некоторые из них, по словам Игнасио, на удивление радикальны, хоть и написаны еще в 40-е годы. С тех пор оркестровка стала глаже, консервативнее, так что подобные старые, более резкие и смелые подходы часто заметают «под ковер истории», чтобы моментально о них забыть. Оркестр Игнасио как раз записывает компакт-диск, где старые мастера танго, которые еще живы, сыграют вместе с молодыми исполнителями. Он уверяет, что это необычная запись: танго не назовешь сценой, открытой для новаторства, и подобное сотрудничество — скорее исключение из правила.